— Элли!

— Простите, прошу меня извинить. — Клементи вынул изо рта кончик большого пальца и вытер преступный палец насухо. Септимус уже закончил свое повествование. Эрнст Калькбреннер в задумчивости поджал губы.

— Он читает всякие вещи? — размышлял вслух Калькбреннер. — И они происходят? Не совсем понимаю. Как могут происходить вывески над магазином? Ну просто как пример. Или, например, ресторанные счета…

— О, они-то происходят… — пропищал Элли, но тут же был утихомирен.

— Не все, — сказал Септимус — Два раза это точно произошло. И, может быть, еще два раза.

Ламприер кивнул. Септимус, по крайней мере, выражался прямо; ему самому, вероятно, потребовался бы целый день, чтобы изложить все это.

— В первый раз это был какой-то афинский царь четырнадцатого века…

— Пятнадцатого, — поправил его Ламприер.

— … пятнадцатого века в пылающей печи на Джерси; затем одно местное божество, Вертумн, который бродил в полях за домом его родителей; потом Диана со своими собаками, также на Джерси. — При этих словах Ламприер отвернулся. — И наконец, мы имеем преображение ковент-гарденской мадам в Цирцею. Это было прошлой ночью.

Ламприер съежился в замешательстве при этом перечислении. Оно казалось нелепым даже ему самому. Калькбреннер, однако, глубоко погрузился в размышления, Клементи следил за ним с видом человека, втайне ожидающего сверхъестественного откровения. Септимус уже начал беспокойно ерзать на месте. Наконец славный доктор поднялся и принялся расхаживать взад-вперед у фортепиано, объявляя тем самым о своей готовности поставить диагноз.

— Я полагаю, — провозгласил он, — что мне удалось найти единую нить, которая проходит через все эти инциденты. — Клементи зажал рот руками, подавляя вопль восторга. — Поправьте меня, если я ошибусь, — продолжал Эрнст тоном, начисто запрещавшим его слушателям такую вольность, — но разве мы не вправе предположить здесь наличие некоего античного элемента? Влияние древних, не так ли?

Клементи просиял. Ламприер тут же заподозрил, что это просто увертка, — они дождутся, чтобы он расслабился, а потом захватят его врасплох. Но Септимус кивнул без малейшего намека на иронию.

— Весьма проницательно, — прокомментировал он.

— Конечно, мы могли бы описать это плачевное состояние. Мы в состоянии сделать это…

— Опиши его, Эрнст! — выпалил Клементи.

— … но это будет пустая трата времени. Нам надлежит начать с первого принципа: сопоставляй и противопоставляй. Классификацию симптомов оставим энциклопедистам.

Ламприер начал терять нить рассуждений Калькбреннера, но это, как ни странно, прибавило ему чувства безопасности.

— Ум существует лишь за счет тех свойств, которые являются общими для всех умов. Вот. — Он откинул крышку фортепиано и ударил по клавишам.

— Весело это или грустно?

— Грустно, — без раздумий ответил Ламприер.

— Вот именно. Все так отвечают. Но эту линию рассуждений мы оставим…

— … на крайний случай, — подхватил Клементи. — На основании одного этого Алкмеон объявил бы вас совершенно здоровым, но в Кротоне мы долго не задержимся, одной изономии тут недостаточно. Эмпедокл заключил бы, что вы — это часть фортепиано, и Протагор согласился бы с ним, добавив, разумеется, что фортепиано — это часть Ламприера. Это приводит нас к Аристотелю…

Тут Калькбреннер перебил его, и под аккомпанемент восторженных восклицаний Клементи продолжил развивать свою мысль в череде опровержений. Плотин, Августин и Аквинат — лишь случайные попутчики на избранной им столбовой дороге, Декартова приверженность шишковидной железе достойна только осмеяния, Линней — простой писака, сновидец, вообразивший, будто он бодрствует… Калькбреннер всем им знал цену, от всех этих вышедших из моды построек его тевтонская тяга к разрушению не оставила ничего, кроме обломков. Он признал некоторое свое восхищение Локком, но при этом попросил его извинить, сославшись на сентиментальную сторону дела. И лишь когда он коснулся имени Этьена Бонно, аббата де Кондильяка, его грозные тирады уступили место панегирикам. LeDivinAbbe (ибо именно так он называл его) оказал в свое время глубочайшее влияние на молодого Калькбреннера. От знакомства с его трудами Эрнста обуял истинный пыл еретика-неофита, и однажды он был замечен при облизывании пальцев стопы мраморной статуи в Дармштадте, но городские власти («Картезианцы все до последнего, черт бы их побрал вместе с их высокомерными „Суммами“») отказались понять его побуждения.

— Как они могли?! Я ведь доказал им, что система, на которую они опираются, насквозь фальшива! «Мятежник! Изгнать его!» — кричали они. Вот так и начались годы моих странствий по Нидерландам и Франции, в полном одиночестве, не считая присутствующего здесь дорогого Элли; это было еще до того, как начались неприятности, в результате которых имя LeDivinAbbe со мною вместе достигло ваших чудесных берегов. Нелегкие были времена, да, Элли? — Элли грустно кивнул. — Но мы сносим превратности нашей судьбы, как и подобает истинным путешественникам! — Он повысил голос; речь его явно близилась к кульминации. — И содействуем делу науки в силу наших скромных способностей!

— За дело науки! — приветствовал Элли своего компаньона чашкой с чаем.

— Спасибо, Элли. — Он прервал свою историю, его пальцы бесцельно прошлись по клавиатуре, сорвав два-три звука. Затем с полки позади фортепиано Калькбреннер снял сильно замусоленную книгу.

— Вот. «TraitidesSensations ». Ваш рассказ напомнил мне о предпосланном ему посвящении.

Возведя очи горе и прижав книгу к груди, как талисман, он провозгласил по памяти: