Близкое соседство с Темзой было очевидным фактом, но с ним мирились как с неизбежностью. Наиболее уязвимые места укрепляли разными строительными ухищрениями вроде контрфорсов и глиняных затычек. Но не это было главное. Проблема воды, была связана с глубиной — вот в чем дело. Когда Бофф выпустит воду из ванной прямо на пол, она соберется в углах, подмочив мебель как обычно, затем немного постоит и начнет стекать… Но куда? Вот в чем был вопрос. Зверь был совершенно, сверхъестественно сухим, абсолютно и полностью обезвоженным. Не было ни единой поверхности, на которой могла бы собираться вода, ни единого скрытого в недрах резервуара, ни водоотводных каналов, ни достаточно объемных масс пористого камня, способного впитывать воду. Куда же она девалась? По-своему этот вопрос занимал каждого из восьмерых, но всех одинаково тревожила связанная с этим другая, более волнующая проблема. Что находится внизу, под Зверем? Под городом лежал слой почвы, под почвой — Зверь, но что под Зверем? Подземное море? Бездна? Дать уверенный ответ не мог никто, и эта неуверенность терзала всех восьмерых постоянным страхом того, что самая жизнь их утратила основание или, хуже того, может утратить его в любой момент. Не фатализм, а подавленная истерия — вот что представляло собой то неестественное спокойствие, в котором все они пребывали. Куда же все-таки уходит вода? Никто из них не знал. И каждый размышлял над этим.

Предводитель облекал эти раздумья в сложные теологические рассуждения о природе зла, разглагольствуя о хаосе и самоуничтожении, о ненависти вообще и о ненависти к себе, в которой зло нагромождается все тяжелее, чернее и гуще, пока однажды не обрушится само в себя, так что в конце концов от него не останется ничего, кроме текучих контуров, которые никогда полностью не рассеются. Он считал, что именно это в буквальном смысле и произошло там внизу, под Зверем: глубоко в недрах земли зло накапливалось до тех пор, пока вся эта прогнившая масса не была сметена в одночасье подобно тому, как мина, подведенная сапером, подрывает основания конструкции и целое здание со своими тайными мечтами рушится и проваливается в забвение. Если бывшие рядом с вожаком двое его подручных когда-нибудь и задумывались над этим вопросом, то никому не выдавали своих мыслей, хотя заведомо было ясно, что согласия друг с другом они не найдут. Сам Бофф, который как раз готовился войти в аорту, видел ответ в самом состоянии Зверя — состоянии безверия. Иллюзия была для Боффа обычным делом. Туго натянутая мембрана, почти умоляющая, чтобы ее прокололи, разорвали и открыли прячущихся за ней актеров без всякого грима, подсобных рабочих и закулисные механизмы. Короче говоря, трагедия, повторяющаяся в виде фарса. Жак был в Париже, и, разумеется, нельзя было предположить, чтобы он из такого далека ломал голову над этим вопросом. Существование Зверя он списывал на капризы природы. Ле Мара считал, что под Зверем ничего нет. Однажды все это рухнет, и он умрет, вот и все. Мысли Вокансона устремлялись не к концу, а к началу. Он рисовал в своем воображении стальных угрей, буравящих скалу: миллионы микроскопических челюстей выдалбливают огромные каверны, армии живых кусачек (со свинцовыми наконечниками, разумеется, чтобы предотвратить появление искр) суетливо выхватывают из воздуха легковоспламенимые пылинки и в совершенных, чуждых всему человеческому колоннах волокут к какой-то неведомой цели — куда-то вниз, далеко-далеко вглубь.

Куда-то вниз, да. Туда, где все и заканчивалось. Лишь Кастерлей смотрел этому прямо в лицо. Там, внизу, находился какой-то магнит, державший Кастерлея за воротник. Что-то тащило его вниз, сначала подталкивая лишь слегка, а затем все сильнее и сильнее. Когда-нибудь он перестанет сопротивляться и стремглав полетит головой вниз в подземную воронку, кончающуюся дырой во тьму. Именно туда уходила вода. Туда уходило все — в никуда, в ничто.

Однако пока что Кастерлей стоял на берегу озерца света, изливающегося от лампы у входа в зал собраний. Из-за двери в нескольких шагах у него за спиной не пробивалось ни полоски света. А перед ним далеко в темноту простиралось одно из обширных внутренних пространств Зверя. То была огромная полукруглая платформа, покрытая сухим гравием. Гравий громко хрустел под ногами, и звуки гулко отдавались от уходящего на сотню футов ввысь сводчатого потолка. Стена зала собраний делила это пространство пополам, оставляя посыпанный гравием пятачок, своего рода авансцену, на которую выходило несколько дорожек. С одной стороны ее ограничивала высокая наклонная стена, плавно переходившая в свод, с другой — отвесный обрыв. В ширину авансцена имела семьдесят или восемьдесят футов, и большая ее часть всегда оставалась неосвещенной. Кастерлей ждал. Почти все уже были внутри. Кроме Жака, который все еще находился в Париже, с девчонкой… Кроме Боффа, который вечно запаздывал, толстая туша, подумал Кастерлей. И кроме Ле Мара, которого он сейчас ждал.

Через несколько минут откуда-то спереди и слева донеслись из темноты шаркающие шаги. Это, должно быть, Ле Мара. Окликать его было бессмысленно. Акустика этого изрытого пещерами пространства была своеобразной. С того места около двери, где стоял виконт, источник любого звука в окружающем пространстве можно было засечь с безошибочной точностью. Ле Мара шел прямо на него, то есть прямо к двери. Зверь казался Кастерлею убежищем различных аномалий, вышедших за размытые границы всевозможных теорий, чтобы здесь предстать проблемами практического свойства. В других пещерах, наоборот, стояла полная тишина, стены впитывали звуки, как губка, и если произнесенные там слова не были обращены непосредственно в ухо слушателю, они рассыпались прямо на губах у говорившего, не достигая ничьих ушей. С температурой тоже были странности. От студеного, лютого мороза можно было перейти к знойной жаре всего за несколько минут. В некоторые части Зверя невозможно было попасть из-за раскаленного воздуха; в основном — но не всегда — такие места попадались в нижних отделах. Ле Мара приблизился и зашагал быстрее, как только вынырнул из темноты и заметил Кастерлея. Затем он остановился, привыкая к свету. Кастерлей подал ему знак приблизиться и попытался разглядеть на его узком лице признаки любопытства. Их не было.

— Первая партия погружена? — спросил он. Ле Мара кивнул.

— Индус все следит?

Ле Мара снова кивнул и добавил:

— Его надо остановить. Он следует за нами по пятам. Что-то ищет.

Кастерлей ненавидел монотонный голос Ле Мара, голос мертвеца. Он сделал шаг вперед и навис над ассасином, словно гора. Молчание стало гнетущим.

— Согласен. — Кастерлей знал, что вожак был против; более того, он был непреклонен как скала. Мысль об этом витала между ними, потенциальными заговорщиками. Оба молчали. Ле Мара резко обернулся и взглянул в темноту. Затем и Кастерлей услыхал шаги. Бофф шаркал по гравию к дверям, где собрались остальные.

— Идем? — Кастерлей указал на дверь. Пора. Ле Мара кивнул и двинулся было вперед, но остановился. Ассасин заговорил так, словно его слова были логическим выводом из мыслительного процесса, на завершение которого и понадобилось все это время.

— Индуса необходимо убить. — Ну вот, эти слова произнесены. — Клерка тоже.

— Пока нет, надо немного подождать, — охладил его Кастерлей. Ле Мара снова повернулся к двери. Кастерлей улыбнулся. Решение оставалось за ним. Теперь Ле Мара тоже у него в руках. Он подошел вслед за Ле Мара к двери.

Комната была освещена шестью свечами. Минуту спустя запыхавшийся Бофф прибавил седьмую.

Кресло Жака было свободно, и, как всегда, пустовало еще одно кресло слева от председателя. Председатель, как всегда, сидел, глубоко утонув в кресле, пряча лицо в тени. В отрывочных разговорах и планах протекли часы. Ле Мара сообщил о том, как идет погрузка на «Вендрагон». Коукер и его люди справились успешно. Было решено продолжить и грузить следующую партию.

— Остается этот индус…

— Его не трогать, — резко перебил Ле Мара председатель. Вокансон поднял глаза. Кастерлей перехватил его взгляд. Оба подумали об одном и том же. Этот индус был не первым шпионом, не первым «эмиссаром» наваба. Они допустили колебания в прошлый раз, пошли на компромисс. Бофф нервно перебирал страницы своего плана. Это была ошибка, и она была допущена по настоянию вожака. Шпиона отослали обратно. Изменившимся, конечно, — Вокансон с его пинцетами и серебряной проволокой позаботился об этом, — но тем не менее он вернулся к набобу с той малостью, которую сумел узнать. А теперь его преемник здесь, он знает больше, чем нужно, и это опасно.

— Его не трогать, — повторил председатель. Ле Мара посмотрел на него в упор, затем отвел взгляд, подчиняясь приказу. — Клерка тоже, — резко добавил председатель.

— Мальчишка виделся с ним, — сказал Кастерлей и описал встречу Пеппарда с объектом их внимания. — Он может заморочить мальчишке голову. Пеппард знает больше, чем показывает.

Мысли всех присутствующих обратились к воспоминаниям о скандале, связанном с делом Нигля. Да, риск был слишком велик.

Но председатель стоял на своем: