Сообщение, что Илья отправился на реку, на Днепр, который знали тут как Доне-пре, приняли спокойно. Если обычные жители ни про какой Днепр и не слыхивали, то многие из собравшихся у князя руководителей бывали там, некоторые и не раз, совершая торговые или дипломатические миссии. Путь простой: по Оке вверх, там волоком, а дальше по нескольким речкам вниз, да по Десне, а она уже сама в Днепр впадёт.

Однако дойдя до нехорошего пассажа: «Да у той ли речки у Смородины, сидит Соловей-разбойник во сыром дубу, сидит Соловей…», Лавр отложил гусли. Взмолился:

– Не могу, Великий государь, дальше петь. Хулительные слова там о наших соловьях. Ведь сложили эту сказку на реке на Днепре, во городе Киеве.

– Нет, – нахмурился Великий государь, – пой. Узнаем, что бают о нас инде. Пой.

По мере пения Вятко наливался гневом, а при последних словах стукнул кулаком по толстой столешнице, да так, что она загудела вся.

– По славному полю, значит, так?! Свисти, Гридень, сюда робят! – крикнул он. Сын его, десяцкий Гридень выскочил во двор, отсвистел сигнал «Все сюда», и минуты не прошло, прибежала вся его команда.

– Смотри, Великан, какие они! – ревел князь. – Даже ты с ними не справишься.

– Отче-ата, – в ужасе воззвал к нему Гридень – Великан-то нас всех разом побьёт.

Все засмеялись, и князь отмяк.

– Да, Великан может, – уже тише проворчал он. – Но, чтобы какой-то мурома, опившись мёду, да свалил бы нашего соловья во честном бою!

– Великий государь! – воззвал лесной боярин. – Сам же ты заметил, по чисту полю муромский разбойник соловья потащил! На степь ушёл! Это предатель какой-то, соловья-то не в честном бою, а обманом взял. И повёз… Куда повёз?

– В городец Киев, – мрачно сказал Лавр, и опять ударил по струнам:

– Что за Киев такой? – задумался князь, и все наперебой взялись ему объяснять, каждый – как сам понимал.

– Мню я, то городец на Киянке, с того брега Доне-пре, – сказал боярин Инозёма.

– Нет там городца, – возразил воевода Хрипун. – Так, вёска.

– Ты давно там не был. Есть городец: и вал, и загородка. Но маленький.

– Меньше Городенца?

– Меньше, Великий государь! Намного меньше.

– Так почему же Илья из муромов пошёл к их князю? Пошто не ко мне?

– Хазары дань от них берут. Бают, уже вёсен с две дести. [26] А платить им нечем! Потому что продавать нечего. Отнимают золото у соседей, и так всех озлобили, что их бить стали. Теперь в том городце у их князя дружина с каждого грабежа свою долю берёт, за тем к ним и сходятся отовсюду богатыри, вроде речённого Ильи.

– А сами они даже своих богов не имеют, – сообщил вещун Толстик. – Всяких-то идолов наставили, каким иноземные богатыри поклоняются. Больше всего там у них собралось горяков, сиречь эллинов, которые повсюду лезут, по всем берегам. И главным стал Перун-Теус [27] , что перья огненные из глаз мечет и громом громыхает. Теперь придумали, будто от этого идола Теуса земная жена ребёнка родила!

– Тьфу… Правильно мы иноземцам-то здесь воли не даём, – сказал Вятко. – А дальше что было, Великан?

И Великан, ударив по струнам, начал напропалую импровизировать, выдумывая новую версию баллады:

Гости приосанились: лепо им было такое слышать.

… Несколько лет спустя возвращался однажды Лавр в столицу – Городенец. Плыл по Оке. Был конец лета, и он оказался там, где в Оку впадает рыскливая Беспута. Это были места, где жил со своим семейством бывший доверенный боярин Вятко-князя, Надёжа/Негожа, чьё имя было велено забыть навсегда. Вятко повелел сослать опального боярина, туда, где в Беспуту впадает тощая Жежелка. Сам-то бывший боярин просил поселить его на Оке, или хотя бы там, где в Беспуту впадает Восьма, но тут даже Лавр возмутился. «Ссылка – это тебе не курорт!» – сказал он изгою, но тот не понял.