После уроков сомнения ее настигли и одолели. Что она себе вообразила? Учитель Любви. Ха-ха. Как ты себе это представляешь? Выйдешь на амвон проповедовать? Забыла небось, что с такими делали в средние века? Забыла, в каком государстве живешь? Нет, не забыла. Поэтому и страшно. Что она может? Немолодая уже учительница французского языка, которой внезапно открылась истина. Куда ее нести? Как найти людей, которым это нужно? Страшно. Вчера не побоялась спуститься в самый ад души, а сегодня боится жить. Да, вот так. Это человеческое – бояться…

Мария Михайловна верила в Бога. Семья ее жила в маленькой деревушке в Ярославской области. Бабушка покрестила ее в три года. В тот летний день они долго ехали в телеге, запряженной низкорослой лошадкой, которая маленькой Маше казалась огромной и ужасно говорливой. Она все время громко вздыхала и фыркала. Маша сидела в колючем сене, опираясь спиной на бортик и наблюдала, как лошадиный хвост гоняет настырных мух. Вправо-влево, вперед-назад, он трудился неутомимо. Она задремала. Сами крестины не помнит, но ощущение праздника запало в душу. Утром следующего дня она, раскрасневшись ото сна, прибежала в одной рубашонке в хлев, где бабушка доила корову.

– Бабушка! А когда мы снова поедем креститься?

Через год началась война.

Отца забрали сразу. На прощанье он прижал Машу к груди, и она почувствовала щекой мягкую бороду. Больше она его не видела. Они остались с мамой и бабушкой. Жили трудно. Одна отрада была у Маши – тайная любовь. Бабушка научила ее молиться, и они подолгу вместе стояли на коленях перед простенькими образами, висящими в «красном углу». «Какой красивый Иисус, – думала Маша. – Борода как у папы».

В школе про Иисуса рассказывать было нельзя. Там все любили дедушку Ленина. Он тоже был красивый и лучезарно улыбался с октябрятского значка. На значке он был маленький и это примиряло Машу с ним. «Это мой братик, – думала она, а Иисус – мой папа». Фотокарточки папы дома не было и со временем образ Христа и образ отца слились в одно.

Когда она в 1954-м после школы приехала в Ленинград и поступила учиться в педагогический, прогрессивная молодежь на факультете иностранных языков растолковала ей, что деревенские жители темные и невоспитанные и верят во всякую чушь от недостатка образования. Но Мария нет-нет да вспоминала бабушку и молитвенное благоговение, которое она переживала рядом с ней, безграмотной и «темной» крестьянкой. «Иисус все знает», – говорила та. «Он глядит прямо в сердце».

Придя после школы домой, вся во власти сомнений, Мария подошла к зеркалу, в тайной надежде увидеть кого-то другого. Молодую, уверенную в себе, красивую женщину. А что? Вон Иван выскочил из котла красавцем. Но нет. Чуда не случилось. На нее смотрело привычное тридцатитрехлетнее отражение. Опущенные плечи, гладко зачесанные и собранные в пучок темные волосы, скромная коричная кофточка. Может быть, только глаза, редкого изумрудного оттенка, светились по-новому. Как будто зажглась в них какая-то искорка. Но не присмотришься, не заметишь.

Она вздохнула. Что же делать? Где искать своих? Поздно уже. А еще контрольную проверять. Но ведь если Господь доверил тебе знание, так он же и предоставит возможность его применить, сказал внутренний голос, который всегда вступал в полемику с тем, насмешливым первым. А и верно, согласилась она.

«Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее 13 , – думала она, механически чиркая красным в детских тетрадях. – Я потеряла и сберегла, а значит, Господь укажет, как ею нужно распорядиться».

И Он указал.

Учить не уча,

Жить без ожидания,

Любить всегда —

Так рождается бодхисаттва.

(Из дневника Марии)

Через два года, в ноябре 1972-го, выходя из школы глубоким ленинградским вечером, Мария стала свидетельницей страшной драки рядом со школьной площадкой. Было уже темно, лишь одинокий фонарь очерчивал бледный полукруг перед зданием школы, а кусты вокруг площадки и вовсе тонули в темноте.

Обычно она быстро перебегала на другую сторону улицы, чтобы ждать автобуса на освещенной остановке, но сегодня в черной бездне за лысыми кустами раздавалось какое-то сдавленное пыхтение, и она с опаской приблизилась к одинокому фонарю, чтобы посмотреть, что там. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела молчаливый и от того еще более устрашающий, бой. Трое на одного. Здоровенные парни мутузили тщедушного на вид, но не желающего сдаваться «студента». Все его лицо уже было в кровоподтеках, один глаз полностью заплыл. Из-за чего началась потасовка, она не знала, но то, что драка была неравной и несправедливой, было очевидно.

– Вы что делаете! Оставьте его в покое! – тоненько закричала она, но никто не обратил внимания на ее писк, и она остановилась неподалеку в нерешительности. Бежать обратно в школу, на вахту? Там телефон. Надо звонить в милицию! Но не успела она развернуться в сторону школы и сделать первый шаг, как ситуация на импровизированной арене, где бился хлюпик-гладиатор, изменилась.

– Как же так, ребята, – сказал вдруг кто-то спокойно. – Трое на одного? А честь воина?

Она знала его – школьный сторож, Василий Иванович, худощавый жилистый мужчина среднего роста, с острым, цепким взглядом.