Были и такие минуты, когда сцена, в которой она играла главную роль, постепенно расплывалась перед ее глазами, обращаясь в рой призрачных видений. Болезненно возбужденный ум и память рисовали перед нею иные картины, не имевшие ничего общего с этой улицей, с этим бревенчатым городком, граничившим с дремучими лесами Запада, и не эти, смотревшие на нее из-под полей островерхих шляп, а совсем иные лица возникали перед ее взором. Далекие, иногда совсем незначительные воспоминания, какие-то штрихи детства и школьных дней, игры, детские ссоры и мелочи домашней жизни в годы девичества роились вокруг нее, переплетаясь с главными воспоминаниями более поздних лет. Каждая картина возникала с такой же яркостью, как и предыдущая, словно все они были одинаково важны или, наоборот, в равной степени несущественны. Возможно, в этих видениях ее душа бессознательно искала защиты и спасения от жестокой действительности.

Так помост эшафота стал для Эстер Прин наблюдательным пунктом, откуда она вновь увидела родную деревню в Старой Англии и отчий дом, – убогое, полуразвалившееся строение из серого камня, на фронтоне которого все еще виднелся почти стершийся щит с гербом – знак, что владелец усадьбы принадлежит к старинному дворянскому роду. Ей привиделась облысевшая голова отца и его почтенная белая борода, лежащая на старомодных елизаветинских брыжах, затем – лицо матери, ее исполненный тревожной любви взгляд, который навек сохранился в памяти Эстер и много раз кротко предостерегал ее – даже после того как мать умерла, – от ошибок на жизненном пути. Она увидела и свое собственное лицо таким, каким оно представало перед ней, когда она рассматривала его в мутном зеркале, словно озаренном изнутри светом ее девичьей красоты.

И еще одно лицо увидела Эстер. То было лицо немолодого мужчины, бледное, изможденное лицо ученого с глазами, покрасневшими от слабого мерцания свечи, при которой он изучал бесчисленные фолианты. Однако эти глаза, казалось бы, тусклые, обладали редкой проницательностью, когда их владельцу приходилось читать в человеческой душе. Острая наблюдательность Эстер Прин позволила ей восстановить и некоторую неправильность в телосложении этого мыслителя и аскета – его левое плечо было чуть выше правого.

Затем картинная галерея памяти развернула перед ней путаницу узких улиц, высокие серые дома, огромные соборы и общественные здания столь же древнего, сколь удивительного в своей архитектуре города на континенте, где ее, уже связанную с ученым аскетом, ожидала новая жизнь – новая, но питаемая источенной временем стариной, словно пятно мха на развалинах каменной стены…

И вдруг, вместо череды сменяющихся картин, – снова рыночная площадь пуританского поселка, запруженная горожанами, угрюмо наблюдающими, как она – да, именно она, Эстер Прин! – стоит с младенцем на руках у позорного столба, а на ее груди, окруженная причудливым золотым узором, алеет буква «А».

Не сон ли это? Она так крепко прижала к себе малыша, что он вскрикнул; потом опустила глаза на алую букву и даже потрогала ее пальцем, чтобы убедиться в реальности и своего ребенка, и своего позора.

Да, вот она, действительность; все остальное бесследно прошло!

Острое ощущение всеобщего недоброжелательства перестало терзать носительницу алой буквы, как только она заметила в задних рядах толпы человека, который тотчас же завладел всеми ее мыслями. Там стоял какой-то индеец в традиционной одежде; однако появление краснокожего в английской колонии было не такой уж диковиной, чтобы привлечь в такую минуту взгляд Эстер, и уж тем более – заставить ее забыть обо всем остальном. Но рядом с индейцем стоял белый, по-видимому, его спутник, чей костюм представлял собой странную смесь цивилизованной и первобытной одежды.

Он был невысок ростом и, хоть лоб его избороздили морщины, не казался стариком. Одухотворенное лицо свидетельствовало об уме, утонченном многолетними упражнениями, которые наложили печать и на остальной физический облик этого человека. Да и нарочитая небрежность смешанного костюма, судя по всему, служила ему, чтобы отчасти скрыть некоторые особенности телосложения, и Эстер сразу заметила, что одно плечо у него выше другого.

Едва заметив это худощавое лицо и слегка искривленную фигуру, она вновь судорожно прижала ребенка к груди – да так, что несчастный опять запищал от боли. Но мать не обратила на это никакого внимания.

Сразу после своего появления на площади и за считанные секунды до того, как Эстер заметила его, пришелец взглянул на нее исподлобья. То был рассеянный взгляд человека, склонного к самоуглублению и привыкшего придавать внешним событиям значение лишь в той степени, в какой они связаны с его внутренней жизнью. И вдруг этот взгляд разительно изменился, стал пристальным и пронизывающим. Судорога ужаса исказила лицо незнакомца и, задержавшись на миг, исчезла: словно змея скользнула, извиваясь, между камней. Сильнейшее душевное волнение омрачило его черты, но усилием воли он подавил его, и уже в следующую минуту его лицо стало почти бесстрастным. Всякие следы волнения исчезли и были погребены в глубине души пришельца. Встретившись с устремленными на него глазами Эстер и убедившись, что она узнает его, он медленно поднял палец и приложил его к губам жестом, призывающим к молчанию.

Затем, тронув за плечо стоявшего рядом с ним горожанина, пришелец учтиво обратился к нему:

– Не скажете ли вы, мистер, кто эта женщина и почему она выставлена здесь на всеобщее посмеяние?

– Видать, приятель, вы не из наших краев, – ответил горожанин, удивленно разглядывая незнакомца и его краснокожего спутника, – иначе бы, конечно, знали о миссис Эстер Прин и ее греховных делах. Из-за нее было много шума в приходе преподобного мистера Димсдейла.

– Вы угадали, – подтвердил незнакомец, – я в Бостоне впервые. Вопреки собственной воле, мне довелось много скитаться. Меня постигли жестокие бедствия на суше и на море, и я долгое время провел в рабстве у язычников к югу от здешних мест. Вот этот индеец привел меня сюда, чтобы получить выкуп… Так не будете ли вы любезны рассказать мне, кто такая эта Эстер Прин, – я, кажется, верно расслышал ее имя? – и какие прегрешения привели ее к позорному столбу?