– Эстер, – начал он, – я не буду спрашивать тебя, как и почему ты скатилась в эту пропасть, вернее, взошла на позорный эшафот, где я тебя и увидел. Причину легко установить. Она – в моем безумии и в твоей слабости. Стоило ли мне, книжному червю, человеку мысли, достигшему преклонных лет и отдавшему лучшие годы ненасытной жажде познания, притязать на твою молодость и красоту? Как мог я, калека от рождения, льстить себе надеждой, что духовные богатства скроют от глаз юной девушки телесное уродство! Меня считают умудренным и опытным человеком. Но если бы мудрецы были проницательны в собственных делах, я мог бы все это предвидеть с самого начала. Выйдя из бесконечных лесов и вступив в этот населенный христианами поселок, я заранее знал бы, что глаза мои первым делом увидят тебя, Эстер Прин, выставленную на всеобщее поругание. Нет: уже в ту минуту, когда мы, венчанные супруги, спускались по церковным ступеням, я мог бы различить зловещий огонь алой буквы, пылающий в конце нашего пути.

– Ты знаешь, что я была честна с тобой, – сказала Эстер, ощутив невыносимую боль от этого хладнокровного удара. – Я не любила тебя и не притворялась любящей.

– Твоя правда, – отозвался он. – Я был безумцем, и признаю это. Но до встречи с тобой жизнь моя не имела цели. Мир был таким безрадостным! В моем сердце хватило бы места для многих друзей, но там царили холод и одиночество, не горел огонь домашнего очага. Я стремился разжечь его! И хотя я стар и уродлив, мне не казалось безумием мечтать о том, что и меня где-то ждет простое человеческое счастье, доступное всем остальным. И я принял тебя в свое сердце, Эстер, в самый сокровенный его уголок, и старался согреть тебя тем теплом, которое ты сама и породила.

– Я причинила тебе много зла, – прошептала Эстер.

– Мы оба причинили друг другу зло, – продолжал он. – И я первым начал это, когда вовлек твою цветущую юность в противоестественный союз с моим увяданием. Поэтому, как человек, который всю жизнь не впустую думал и размышлял, я не хочу мести. Мы с тобой в расчете. Но, Эстер, на свете живет человек, который причинил зло нам обоим. Кто он?

– Не спрашивай об этом! – твердо глядя ему в глаза, ответила женщина. – Этого ты никогда не узнаешь.

– Ты сказала – никогда? – повторил он, мрачно и самоуверенно улыбнувшись. – Поверь, Эстер, в окружающем нас мире, как и в области мысли, почти не существует вещей, непостижимых для человека, безраздельно посвятившего себя их раскрытию. Ты можешь сохранить свою тайну от назойливого любопытства толпы. Ты можешь не выдать ее пасторам и судьям, как поступила сегодня, когда они пытались вырвать ее из твоего сердца, чтобы поставить твоего любовника рядом с тобой у позорного столба. Но когда тебя спрашиваю я, мной владеют совсем иные чувства. Я буду искать этого человека, как искал истину в книгах. Я почувствую его присутствие, ибо мы с ним крепко связаны. Я увижу, как он затрепещет, и сам внезапно и невольно содрогнусь. Рано или поздно, но он окажется в моих руках!

Глаза ученого, устремленные на Эстер, горели таким огнем, что она испуганно прижала руки к груди. Что, если этот человек способен прочитать то, что хранилось в ее сердце?

– Ты не хочешь открыть его имя? Это не имеет значения, – заключил он так уверенно, словно провидение было с ним заодно. – Он не носит, как ты, знак бесчестья на одежде, но я сразу же увижу этот знак в его сердце. Однако тебе не надо бояться за него. Я не намерен становиться между ним и той карой, которую пошлет ему небо, как не намерен передавать его в руки человеческого правосудия. Не думай также, что я предприму что-либо против его жизни или чести, если, как я полагаю, это человек с незапятнанным именем. Пусть живет! Пусть, если сумеет, пользуется всеми благами и почестями! Все равно он будет в моих руках!

– Твои поступки с виду милосердны, – проговорила испуганная и потрясенная Эстер, – но, судя по твоим словам, ты беспощаден.

– Женщина, от тебя, от той, что некогда была моей женой, мне нужно лишь одно, – продолжал ученый. – Тебе удалось сохранить в тайне имя своего любовника, сохрани же в тайне и мое имя! В этих краях никто меня не знает. Не проговорись ни единой живой душе, что ты когда-то звала меня мужем! Здесь, на этой глухой окраине земли, я раскину свой шатер, потому что здесь живут женщина, мужчина и ребенок, с которыми я неразрывно связан. Не имеет значения, хороша эта связь или плоха, ненависть или любовь лежат в ее основе. Ты моя, Эстер Прин, и все, кто связан с тобой, связаны и со мной. Мой дом – там, где живешь ты и где живет он. Но я требую молчания!..

– Зачем это тебе? – спросила Эстер, испытывая смутное отвращение к подобному сговору. – Почему ты не хочешь открыто назвать свое имя и отречься от меня?

– Может, потому, – ответил он, – что не желаю пережить то бесчестье, которое ждет обманутых мужей. А может, и по другим причинам. С тебя довольно и того, что я решил жить и умереть, не раскрывая своего имени. Пусть все решат, что твой муж умер. Ни словом, ни знаком, ни взглядом не выдай, что ты знакома со мной. А больше всего бойся выдать эту тайну человеку, с которым согрешила. Берегись: его честь, положение, сама жизнь будут всецело в моей власти!

– Хорошо, вместе с его тайной я сохраню и твою, – наконец медленно проговорила Эстер.

– Поклянись! – потребовал он. И она поклялась.

– А теперь, миссис Прин, – сказал Роджер Чиллингуорт – именно так мы будем в дальнейшем называть этого человека, – я оставляю тебя наедине с твоим ребенком и алой буквой. Но скажи, Эстер, разве ты приговорена носить этот знак и ночью? Ты не боишься страшных и отвратительных сновидений?

– Зачем ты насмехаешься надо мной? – спросила Эстер, испуганная выражением его глаз. – Может, ты – тот самый, кто бродит по ночам в чащах вокруг наших жилищ? Неужели ты заставил меня заключить адский договор, который погубит мою душу?