– Ты умеешь охотиться?

– Нет,

– Я научу тебя. Ты умеешь стрелять?

– Да.

Смеющиеся морщинки пропали: глаза черно скользнули по Андрею в узкой щели век.

– Это дурная стрельба. Забудь о ней. Я сам подберу тебе ружье.

"Дурная стрельба - в человека?.."

– Ты хочешь меня о чем-нибудь спросить?

– Нет, - твердо ответил Андрей, сам не понимая, отчего отвечает так, но знал наверное, что от него ждут этого ответа.

– Хорошо.

– Степан?
– В голосе Воино-Ясенецкого, разлившего травяной чай в две жестяные кружки и державшего в руке третью, прозвучал какой-то вопрос.

Незнакомец, явно отвечая на этот непонятный Андрею вопрос, кивнул Воино-Ясенецкому, а затем, выпустив руку молодого человека, с юношеской легкостью поднялся на ноги.

Воино-Ясенецкий налил чай в третью кружку. Прежде чем сесть за стол, незнакомец взял кружку (именно ту, последнюю) и поднес ее Андрею: того поразила какая-то ласковая бережность, с которой незнакомец держал в руках этот грубый неживой предмет - впрочем, по этому жесту он понял, что для незнакомца вообще не существует ничего неодушевленного.

– Пей.

На столе появилась сковородка с неприхотливым местным блюдом пресной лепешкой, замешанной без дрожжей на воде. Лепешки эти пеклись без масла - на раскаленной сковородке - и съедобны были только в теплом виде: остыв, они превращались в камень.

Воино-Ясенецкий разделил лепешку на три части, и Захаров, опять поднявшись, снова передал одну Андрею.

– Ешь.

"Это не сон и не бред, - думал Андрей, не замечая тепловатого вкуса теста, - что-то происходит сейчас... Если бы понять, что..."

– Когда ты думаешь увести его?

– Завтра, Валентин.

– Я боюсь, что он слишком еще слаб. Хотя чем скорее, тем лучше.

– Надо спешить. Думаю, что он сможет идти.

– Я все же провожу вас до Сухого русла.

– Да, Валентин. Я ухожу сейчас.
– Захаров встал из-за стола, и уже подходя к двери, обернулся к Андрею:

– Я приду за тобой завтра.

Андрей, сидевший уже на кровати, молча кивнул. Серьезная сосредоточенность его лица отчего-то заставила Захарова улыбнуться улыбкой простой и веселой. Вдруг возвратившись от двери, он подошел к Андрею и очень неожиданно, забавным жестом взъерошил ему волосы.

"Все будет хорошо, не бойся" - словно сказал этот жест.

Но в это же мгновение Андрей с беспощадно вспыхнувшей ясностью сознания понял, что этот человек может быть нечеловечески страшен. И что придет, не может не прийти день, когда ему придется это увидеть.

7

– Д-да...
– сквозь зубы процедил наконец Андрей: после ухода Захарова он долгое время молча сидел на кровати, глядя на закрывшуюся дверь - грудь его вздымалась от прерывистого взволнованного дыхания.
– То есть я даже не знаю, что сказать... У меня нет слов... просто нет.

– А ты думал, что они только выплясывают с бубнами?
– Воино-Ясенецкий добродушно рассмеялся.

– Приблизительно так.

– Хорошо, что ты все же не стал его расспрашивать, - он остался доволен. Ты многое делаешь правильно, сам того не подозревая. Но тебе что-то хотелось бы спросить у меня... Я вижу, лучше спроси.

– Я не знаю, как об этом спросить, - ответил Андрей неуверенно.

– Договаривай. Ты это знаешь, но боишься спрашивать.

– Я... Владыко, я действительно хочу пойти за ним, но я не понимаю, как вы, вы благословляете меня на это.

– Среди эвенков такие люди, как Степан, крещены прежде всех.

– Он крещен?!

– Кажется, я предупреждал тебя - не делай резких движений. Это и в здоровом состоянии отменно скверная с медицинской точки зрения привычка. Впрочем, тебя от нее скоро отучат. Разумеется, он крещен. Нет ничего более само собой разумеющегося применительно к такому человеку, как Степан.

– Ничего не понимаю.

– Просто ты очень мало знаешь... И тем не менее ты - один из нескольких тысяч, кто, оказавшись на твоем месте, мог бы пойти по этому пути.

– Почему?

– Каждый человек несет в себе определенное психологическое значение типа. По типу ты охотник. Попробую объяснить: представь, к примеру, на своем месте твоего друга... Ты - звено, которое можно перемкнуть на другую цепь. И в новой цепи ты станешь таким же прочным и естественным звеном, причем само звено при этом не изменится. Ты будешь собой. Прежняя цепь цивилизация, культура, связи - те связи и та культура... Та жизнь. А новая жизнь - одиночество, просторы диких земель, одиночество как отсутствие всех прежних связей и невозможность их в жизни... Твоего Бориса, о котором ты рассказывал, здесь все время тянуло и звала бы та цепь, звеном которой, одной, он только и может быть... А ты сможешь войти в ход этой... Ты охотник.