Я затрясла головой. Наваждение. Мне стало противно — Гус видел что-то иное, что…

— В задницу тебе три стрелы по самое оперение, козлина! Ты что, живой?

У меня перед глазами мелькали только темные пятна. А Гус вытянул вперед руку с шашкой, увеличивая яркость.

— Эй, дурень! Сюда смотри!

Темные пятна превратились в мужичка, и встреть я его на улице, обошла бы седьмой дорогой. По сравнению с ним жилище Гуса — образец стерильности, так что я скривилась, замотав головой, чтобы он не подходил к нам, хотя идти ему было больше некуда. Бедняга вышел на голоса живых людей, и я понятия не имела, как он вообще здесь выжил.

Бродяги скрывались где угодно — из общин их гнали, стража пинала, Аскеты вышвыривали за ворота, а жители города доносили на них властям и обливали помоями. Фристада не жаловала тех, кто не принадлежал ни к каким фракциям, хоть монашеским, хоть преступным, и хотя была даже община нищих — официальная, с которой не забывали собирать налог, — принимала она не всех. Городской нищий — статус, и ты, конечно, можешь быть вонючим, безногим или немым, но главное, чтобы тебе подавали.

Этот бедолага, возможно, был изгнан, а может, небольшую компанию таких же изгоев пожрали восставшие и минутали. Но он был живой и несчастный настолько, что хотелось отшвырнуть его прочь. Жалости он не вызывал, только брезгливость, и смотрел он на нас потерянным, будто слепым взглядом.

— Ползи наверх, дурень, сейчас здесь будет катастрофически жарко, — сквозь зубы посоветовал Гус, и я несильно пихнула его в живот локтем, но он не обратил на меня никакого внимания. — Как-то ты сюда попал? Вот так и выметайся обратно.

Бродяга смотрел на нас и ничего не говорил. Гус выпустил меня, захлопал по карманам.

— Вали, пока цел, — повторил он и напрягся. Ему как и мне не нравилось это грязное, вшивое, тощее отребье, настолько, что он даже отошел подальше к стене. — Ты еще и глухой?

Бродяга перевел на него невидящий взгляд. Нет, он видел, и глухим определенно не был. Но голодным и насмерть напуганным — да.

— Гус? — позвала я. — Не надо так с ним.

Я тоже была такой. Голодной и насмерть напуганной. И, может быть, если бы мне не повезло сначала с веселым домом, а потом — с Самуэлем, я тоже была бы…

— Он хочет есть, — я облизала губы. Брезгливость? И от меня шарахались люди, меня считали… считают и будут считать неприкасаемой.

Я стащила сумку, в которой лежали запасы еды. Мне нужно было есть, много есть, особенно сейчас, и я уже ощущала голод, но нащупала завернутые в тряпку бутерброды и кинула бродяге. Он поймал их на удивление ловко, прижал к груди и сделал шаг, потом еще. А потом остановился.

Восставшие, поняла я.

— Гус? — я подергала его за рукав. — Там, внизу, никого нет. Он прятался там.

— Ну и что? — отозвался Гус с раздражением, и оно неприятно резануло. — Сейчас-то тут его никто не держит? Пусть проваливает, у нас полно дел, а времени очень мало.

Вопреки общему мнению, оборотень не порождение зла, но сейчас я чувствовала то, что о нас писали дрянные газетки. Поднимается волна гнева, с клыков начинает капать слюна. Мне казалось, я забыла, вычеркнула из памяти, стерла как приснившиеся в кошмарном сне те первые дни во Фристаде, полные страха и безнадежности. А Гус — Гус сытно жрал, сладко спал, издевался над старым пресвитером и пререкался с Аттикусом и Ремом.

Воистину, одна гниль.

Я подскочила к двери и откинула деревяшку так легко, что Гус ахнул. Его испугу я порадовалась.

Я шагнула за дверь. Где-то бродила мертвая, иссохшая женщина, на миг заподозрившая наше присутствие, а мои глаза слишком привыкли к свету шашки, чтобы идти в темноту — все, что мы разбросали, осматриваясь, давно потухло.

За дверью царила вечная, глухая от толстых каменных стен тьма. Я прислушалась, Гус молчал, наверное, злился, но ему было не понять моего порыва — поступить с этим несчастным так же, как когда-то со мной поступил Самуэль, — а бродяги не было слышно.

Глаза, поняла я, он же видел мои глаза. Перевернутые боги, пусть он меня не боится, я не причиню ему вред, я хоть так верну вам ту великую милость, которую вы послали мне тогда в этом сраном борделе!

Шуршание голых, истлевших ступней по каменным полам, неясные хрипы, доносившиеся из залы, где находилось основное число восставших, и что-то настолько далекое, что даже обострившийся слух едва различал. Что-то… сильное, огромное, могущественное. По коже побежал холодок, и на миг в голову пришла мысль, что я сама, добровольно, похоронила себя в древней гробнице.

Шаги затихли, я выскользнула во тьму и тут же забилась в тупичок, что находился в нескольких шагах, и замерла. Восставшая как заведенная шаркала ногами где-то на расстоянии вытянутой руки от меня, но убивать ее сейчас — лишь встревожить остальных. И я смотрела, как медленно из тьмы проступают углы и камни старых замшелых стен, как все пространство меняется с каждой минутой, обретает свой собственный, потусторонний, желтоватый цвет. Когда мертвая вновь приблизилась, я прикрыла глаза и бесшумно прошла следом за ней, обогнав в расширяющемся проходе. В зале света было больше — тлели еще две шашки, на которые никто не обращал внимания.