— Да, господин полковник, я все понял, — кивнул капитан.

— Тогда все свободны, — хлопнул ладонью по столешнице «гном».

Из кабинета старика разбредались все в глубокой задумчивости. Особенно хмурился Дримс. Мало того что его угораздило попасть сюда прямо перед началом нашествия, так еще и в карантин угодил! И за что это все ему? Он прямо кожей чувствовал, что неприятности только начинаются, черные тучи сгущались над Мирандой. И были это не привычные дождевые тучи. Это надвигалась какая-то страшная беда.

Инстинкт требовал у капитана сейчас лишь одного — бежать. Бежать, пока не установлен карантин и есть шансы покинуть город на поезде! Он ничего не должен Миранде и этим пьяницам-сослуживцам. Он родился во Фритауне и должен был летать! Летать на истребителях! Его жизнь и карьера были слишком блестящими, чтобы однажды закончиться в этом городе вечных туманов и болотных тварей.

Вместо этого Дримс направился к техникам. Четыре вертолета так и стояли на ремонте. Пьяницы-техники даже не думали их чинить, или пытаться хоть как-то разобраться в причинах поломки. Пора было положить этому конец.

Неприятности и все неожиданности Ривс привык встречать лицом к лицу и во все оружия. И пусть его подчиненные будут сопротивляться изо всех сил своему собственному спасению, капитан мог с одного удара отправить их в нокаут, а в Миранде данное умение являлось несомненным аргументом в пользу того, кто что-то требовал.

В Нерейде почти как всегда шел дождь. Потоки теплого летнего ливня обрушились на город совершенно неожиданно: еще утром темное, набухшее дождевыми облаками, небо посветлело, даря надежду на редкое в этих краях солнце. К полудню в серой облачной пелене стали появляться прорехи, в которых виднелось голубое небо, вызывающее неописуемую радость в сердцах горожан. А после обеда небо внезапно заволокло серо-фиолетовыми тучами, из которых на Нерейду обрушилась стена воды.

К вечеру в штабе дивизии почти никого не осталось, разве что дежурные, лениво совершавшие обход, или предвкушающие скорый ужин в теплых каптёрках, кабинетах или же в столовой, где сегодня готовил Миалат. Его стряпню никто в гарнизоне не любил, поэтому соваться в обшарпанную столовку сегодня мало у кого возникало желание. Кто-то из дежурных уже прикорнул за рабочим столом или же растянулся на диване, предвкушая спокойную ночь — твари в ливень обычно не нападали на стены города.

Службу в гарнизоне Нерейды несли лучше, чем в приснопамятной Миранде, да и состав солдат и офицеров тут был не совсем уж спившихся или отчаявшихся — из Нерейды выбраться было сложно, но можно. Устав тут тоже привыкли трактовать вольно, но солдаты, сержанты и прапорщики обычно не позволяли себе пьяными приходить на службу, лишь с похмельем, а офицеры и старые, матерые прапорщики могли, конечно, накидаться в своих кабинетах, но делали это обычно после обеда, а не с самого утра. Время от времени кому-нибудь из командования дивизии приходило в голову начать бороться с пьянством подчиненных, и тогда начинали сыпаться выговоры, кого-то переводили в Миранду, а иногда устраивалось и показательное увольнение со службы, но на гарнизон это не производило особого впечатления.

Вот и на днях командир дивизии вновь загорелся идеей борьбы с пьянством. Причем загорелся настолько, что уволил две трети личного состава узла связи вместе с их начальником, уволил заведующего складом вооружения с парой его подчиненных, политрука (но тот совсем уж обнаглел — начинал пить у себя в кабинете с полудня, и так каждый день). А в довершение карательных мероприятий, генерал выгнал нескольких солдат из охраны стены и гарнизона. Досталось и адъютанту комдива — он получил строгий выговор, а один из пилотов вертолетов в ближайшее время должен был отправиться в Миранду. Когда там надобность возникнет, значится.

Оставшиеся служить на узле связи радисты были крайне недовольны увеличением нагрузки, но, понятное дело, помалкивали. Мало кто в дивизии знал, что они еще и находятся в зависимости от Алваро Родеса, поймавшего их когда-то на самых разных преступлениях. Им теперь до конца дней предстояло исполнять скользкого начальства, либо добровольно признаться в содеянном и отправиться в военную тюрьму. Или на казнь. Жить они хотели, и жить хорошо, — насколько это возможно, — поэтому связисты по заданию Алваро Родеса возводили вокруг Миранды стену, за которую ни с одной стороны не должно было проникнуть никакой информации, кроме одобренной их хитрым начальником.

Сегодня в смене работали два молодых сержанта, осведомленные, конечно же, об их общей зависимости от Родеса. Оба парня расположились за своими рабочими местами, налили по кружке кофе, и недовольно обсуждали сложившуюся ситуацию:

— Не, ну, ты прикинь, я нашему хряку и говорю, мол, не могу же я здесь жить?! Мне выходные в конце концов положены, у меня ж тоже есть личная жизнь! А он, знаешь, что мне ответил? — возмущенно повествовал русоволосый конопатый Пьетро своему напарнику, младшему сержанту.

— Чего? — тот сдвинул с одного уха наушники и слушал приятеля.

— Так этот хряк мне и говорит, значит: «Твоя личная жизнь кончилась, когда я тебя на той девке застал! Нечего ее было приходовать и мочить потом», — зло бросил сержант. — Да, я тебе клянусь, Макс, что она и сама была не против, жопой все передо мной крутила, а как до дела дошло, она, дура, стала орать, что ее насилуют.

— Да этих баб вообще не разберешь, — согласился чернявый младший сержант. — Жопой перед тобой вертят, из платья чуть ли не выпрыгивают, а как до дела доходит — я не такая! Помогите, насилуют!