— Бекет звонил полчаса назад. Баснословные бабки за сервис предлагал. Я его, конечно, послал…

— Далеко?

— Дальше, чем тебя, когда ты предлагал подписать с армейкой новый контракт, — дерзко ухмыляется Зимин, демонстрируя ту самую ямочку, в которую без памяти влюблена Сашка, и резко серьезнеет. — Ты уверен, что у вас с ним не личное? Слишком активно копает.

— Да не помню я, Мот! Сам же знаешь, что первые полгода, как Лилька в Питер укатила, на автопилоте прошли. Клубы, гонки, ринг. Если б не вы с Александрой, меня б тогда с универа точно числанули.

После моего импульсивного монолога затыкаемся с приятелем одновременно. Цедим заваренный им ромашковый чай, который ни хрена не помогает лечить нервы, и обмениваемся рукопожатием, когда антикварные часы на стене отбивают двенадцать.

Нужно успеть забрать Вику из фитнес-центра и явиться к родакам на обед. Обсудить отцовские планы по расширению сети кафе, выслушать от мамы лекцию о здоровом питании и моем никуда не годящемся рабочем графике. Отложить объявление о помолвке на неопределенный срок.

Не то, чтобы мне не нравилась Левина. Но возвращение бывшей пассии в город все-таки вышибло меня из привычной накатанной колеи. Вышибло настолько, что сначала я сам хотел посетить Лилин офис и подписать акты, в итоге послал вместо себя юристку, после чего долго компостировал бедной девчонке мозг, надеясь найти лажу в документах и помчаться их переподписывать.

Клинический идиот. Да.

— Чудесно выглядишь.

Проторчав на парковке «Миллениума» лишние пятнадцать минут и успев нарисовать на физиономии наносное спокойствие, я радую Вику огромным букетом белоснежных тюльпанов, призванных скрасить мое постоянное отсутствие и не слишком деятельное участие в обустройстве квартиры.

Как и подобает галантному кавалеру, я открываю дверь автомобиля перед прекрасной девушкой, придерживаю ее за локоть и скалюсь, как счастливый дебил. Наивно рассчитывая на то, что фальшивая улыбка перерастет в настоящую и привнесет в душу недостающую гармонию.

Не привносит.

— А ты не успел заехать домой переодеться?

Поправив расклешенную юбку светло-бежевого шифонового платья, Левина осторожно касается губами моей щеки и ободряюще гладит пальцами по предплечью.

Хорошая девочка. Правильная. Чересчур идеальная, чтобы упрекнуть и выдать что-нибудь, вроде «Крестовский, посмотри на себя! Не мог вместо помятой футболки нормальную рубашку надеть».

— У Матвея в сервисе был.

С ней я даже вожу аккуратнее, чем обычно, включаю поворотники, когда перестраиваюсь, не сигналю зазевавшимся шоферам и не матерюсь. И не могу сказать, что этот факт меня радует.

Проделав недлинный путь до нужного заведения с оранжево-коричневой вывеской, я старательно выметаю из гудящей, словно по ней долбанули кувалдой, башки скопившийся мусор и критически оцениваю спутницу в то время, как мы размещаемся за столиком напротив родителей.

Отлично воспитанная, в совершенстве владеющая двумя иностранными языками, читающая литературу о саморазвитии, студентка второго курса дизайнерского факультета поможет сгладить острые углы тяжелого характера Крестовского Игната Дмитриевича. Так в шутку говорит моя самую малость деспотичная маман, и я не спешу ее разубеждать.

— Викуль, отличное платье.

— Спасибо, Марина Борисовна. Как ваши дела? Понравился косметолог, которого я советовала?

— Да, отличная девочка.

Женщины начинают светскую беседу, но я слышу их, как сквозь плотный слой ваты или пенопласта, потому что по спине расползается едкий жар. Огонь жжет лопатки, облизывает затылок, скручивается непослушным комком рядом с сердцем.

Знаю, что в помещение вошла Лиля.

Оборачиваюсь. Падаю в разверзающуюся под ногами бездну. Не выкарабкиваюсь.

Красивая такая. До одури. До остановки сердца. С каким-то мужиком прилизанном под руку. С дочкой.

Сука.

Хоть сейчас на обложку журнала «Идеальная семья», «Мой любимый дом» или что там сейчас издают про ванильно-счастливые ячейки общества?

В ушах нестерпимый гул, на кончиках пальцев — судорожный тремор. Стойкое ощущение, что весь мой гребанный мир, набирая скорость, летит в тартарары, попутно ломая выстраиваемые в течение не одного года барьеры-границы. Призванные защитить от непрошеного вмешательства любой особы женского пола.

— Ваше каре ягненка в клюквенном соусе.

Передо мной бесшумно опускается тарелка с дымящимся куском мяса, я же только сейчас возвращаю зрению четкий фокус и теперь уже тщательно изучаю сидящую напротив мать. Белая, как полотно, она безжалостно измельчает салфетку на множество мелких клочков и нервно кусает губы.

От былой непринужденности не осталось и следа. Нить беседы безнадежно потеряна, мелодичный щебет Виктории несказанно раздражает, над столиком — липкая напряженность.