— Что же ты молчишь?

Старательно выдерживаю кислую физиономию, собираюсь с мыслями и… начинаю хвастать. Много ли надо вдохновленному болтуну? Всего один восторженный взгляд — и меня несет: работа, кино, гастроли, театр, друзья… Держись, родная! Рассказывая о друзьях, я без запинки пробрасываю имена, от которых провинциальные барышни теряют сознание — простите милые девушки.

Богиня потрясена.

И тут я выкладываю шикарную заготовку: «…Чем меньше, родная, остается неутоленных желаний, тем острей печешь». Артисты вообще с возрастом заметно мудреют. Тексты из сыгранного репертуара полощутся в наших бедных головах — со стороны производит впечатление. Она в трансе, я в ударе.

— Неужели это правда? — говорит ее восхищенный взгляд.

— Правда, милая. — Свободен, раскован…

— Не представляю, как мне теперь жить?

Говорит совершенно искренне, честное слово! Никакой иронии. Вглядываюсь пристальнее — нет, восторг натуральный, или я уже ничего не понимаю.

— …Ты настоящее чудо!.. — медоточиво воркует любимая. И натуральные слезы. — Ты прелесть!

— Что? — Меня как током пронзает.

— Я говорю, ты прелесть!

— Издеваешься?

— Я?

Конечно издевается, черт побери, как же я сразу не заметил?! Она, мерзавка, отточила это искусство и весь вечер морочит мне голову, а я-то, балда, распушил хвост!..

— Ты огорчен?

Огорчен?! Какой же я идиот! Мало того, чтобы портрет самовлюбленного дурака был полным, начинаю оправдываться… Господи, что я несу, что доказываю! Что не собирался производить какое-то особенное впечатление, а имел в виду совсем другое… и что я не ханжа, и не сноб, и не верблюд, кажется… а если совсем откровенно, то вообще неудачник.

Она успокаивает как может. В глазах девственная чистота, но я-то вижу насмешку.

— Я не хотела тебя обидеть!..

Не верю ни единому слову! К голове приливает кровь… в висках знакомое биение…

«Спокойно! — говорю себе. — Возьми себя в руки!.. — Головокружение не прекращается. — Боже праведный, да ведь это цепи моего рабства возвращаются на свое место!»

«Нет, дорогая, я уже не тот влюбленный щенок… Прекрати! — Строго командую себе: — «Что ты дрожишь, старый дурак, прекрати немедленно!»

Влюбленная душа не слушает увещаний разума. Несчастное мое сердце! Что делать, владычица моя берет его недрогнувшей рукой, а оно, глупое, счастливо трепыхается, умирая от любви, как тысячу лет назад…

Презирайте меня, ради бога! Показывайте на меня пальцем! Издевайтесь!.. Называйте жалким актеришкой! Все кончено, я снова влюблен, уничтожен, и мое сладкое рабство продлевается на долгие годы, до самой смерти.

БАБЫ-ДУРЫ

Федорцов поставил точку, выдернул лист из пишущей машинки, произнес: «Ну вот и все…» — и повернулся к жене и дочери, которые за кухонным столом лепили пельмени.

— Вот послушайте… — сказал Федорцов и принялся читать только что сочиненное заявление: — Начальнику РЖУ номер шестнадцать Кировского района. Я, ответственный квартиросъемщик Федорцов Андрей Никитович, прошу вашего содействия в получении мною дополнительной комнаты…

Федорцов читал с выражением, удобно развалившись на стуле.

— …За время нашего проживания в этой квартире произошли следующие изменения, — продолжал он. — Из квартиры выписалась сестра матери Савина Алевтина Федоровна, а три года тому назад ушла из жизни теща Зинаида Олеговна Палёная, которая имела отдельный лицевой счет на комнату одиннадцать и шесть десятых квадратных метра, в которой…

Негромкое всхлипывание оторвало Федорцова от чтения. Он поднял глаза и увидел заплаканные лица жены и дочери. Обе безмолвно содрогались на груди друг у друга, размазывая испачканными в муке руками слезы по щекам.

— Вы чего? — не понял Федорцов.

— Мамочка!.. — простонала жена.

— Бабуленька!.. — вторила дочь.

— Что «бабуленька», вы чего сопли распустили?

— Ушла из жизни! — взвыла дочь.

Некоторое время Федорцов молча смотрел на рыдающих домочадцев, безмолвно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Жена и дочь тем временем заходились в трагедийном вдохновении.

— Вы долго еще?

Жена отмахнулась, не прекращая рыданий.

— Совсем сбрендили, — пробормотал Федорцов.