И однажды отстал и исчез! Все поисковые работы прекратили, три дня тайгу прочесывали, орали и стреляли, по ночам в подвешенное еловое бревно били, чтобы на звук вышел. И уже подумали, зверю в лапы попал, а Лука Прокопьевич третью ночь не спал, ну и сморила его под утро у костерка. И вдруг поскребыш за плечо его трясет:

– Батя, пойдем в шалаш спать? А то я замерз…

Отец глаза открыл, думал, грезится от горя, но глядь – Ерема стоит со своим молотком, полную сумку камней разных набрал.

– Где же ты был, сынок? – обрадовался он и сына ощупал. – Четвертые сутки тебя ищем!

– Я далеко и не уходил. – признался Ерема, – С утра вон к той горке сходил и назад…

Он с детства тайги не боялся.

По началу к этому отнеслись, как к ребячьему озорству и хитрости, чтоб от отца не влетело, рады были, что парень нашелся и простили. А он ходит за геологами и канючит, мол, посмотрите мои камешки, полезные ли эти ископаемые? Один инженер и стал смотреть, чтоб отстал, но сумку вытряхнул, а там самородное жильное золото, магнетит, кобальт, вольфрам и много чего еще. Ничего подобного геологи в Соржинском кряже и близко не встречали!

– Где взял? – спрашивают. – Веди, показывай!

Ерема их повел, но сколько бы рудознацы камней не колотили – ничего подобного нет. Несколько дней водил, сам молотком бил по глыбам и диву давался – ни одного полезного ископаемого! Геологи тогда самого Ерему и Луку Прокопьевича заподозрили в хитрости, дескать, сами знают, а показать не хотят, чтоб потом поживиться. И даже деда сюда приплели, мол, слышали, он у вас хоть и красных партизанах был, но колдун. Про него и в самом деле ходили такие слухи, однако же напрасные.

И второй случай был, когда престарелый дед Прокопий умер. Ерема после армии охотился первый сезон, и отец послал старшего сына Ивана за поскребышем, дескать, не хорошо будет, если не проводит в последний путь. Иван хорошо знал лишь свою половину Соржинского кряжа, однако и на другой половине часто бывал, но тут побежал на лыжах прямицами и не нашел ни брата, ни избушек его, ни даже набитых путиков и следов! Будто сквозь землю Еремины угодья провалились!

Переполошился, прибегает в Потоскуй через два дня и едва сам на похороны успел. А поскребыш сидит возле гроба как ни в чем не бывало, деда оплакивает. Тот Ерему очень уж любил, и посоветовал взять ему дальние южные угодья Соржинского кряжа, мол, всегда с добычей будешь, если душа чиста. Оказывается, еще вчера Ерема сам с промысла прибежал, говорит, будто дед его в затылок ткнул – а он любил внукам тычки давать, и говорит:

– Ну-ка поди да проводи меня в последний путь.

Вот Ерема и сорвался. Про его деда слава ходила, будто он и в самом деле колдун: бывало, придет с промысла весной и говорит казакам, кто землю пахал:

– Нынче пшеницу не сейте, не урожай будет. Рожь сейте.

Кто не послушает, ни с чем оставались. Или когда золотая лихорадка началась, напророчит, чтоб на такую-то речку артелью не ходите, пусто будет. А казаки смекают, мол, дед Прокопий на это место вздумал сына своего, Луку послать, потому так и говорит. Соберутся, пойдут на все лето и к зиме приносят по щепотке – даже провиант и табак не окупить. Однако более всего дед отличился своим колдовством в гражданскую войну, когда казаки ни к белым, ни к красным не примкнули, дескать, мы за царя, а не молодой уже Прокопий записался в красные партизаны, сам с винтовкой и шашкой ездил и других агитировал за Советскую власть. Мол, она, эта власть, самая подходящая и для казаков, и для промысловиков и непременно победит. Некоторые послушали деда, тоже в партизаны ушли, а скоро так и вышло, Советы победили, и Прокопия хотели даже в партию принять и председателем сделать. Но он сказал, дескать, не ради этого воевал, и ушел в Соржинский кряж. За ним сначала сына Луку посылали, потом целой делегацией ходили – посчитали, не дело это, когда зачинатель партизанского движения и борец за Советскую власть отшельником живет. Никто сыскать не мог! Решили, сам погиб, либо беляки, что прятались еще по тайге, убили и под мох сунули. Именем партизана Осягина прииск назвали, улицу в Потоскуе и памятный столб установили. А спустя пять лет он вдруг является живой и здоровый, с семьей своей, с родней повидался и опять в тайгу.

Ереме как раз и достались угодья, на которых дед любил промышлять. Когда не знакомые люди, а чаще хитрые, но обескураженные заготовители пушнины спрашивали, ты откуда, мол, Еремей Лукич, таких черных соболей приносишь, если у других они больше светлые – он лишь руками разводил, дескать, ниоткуда. Кому точнее захочется узнать, приходите на исток Соржи, покажу. И некоторые ведь ходили, да только впустую: или речка обмелеет не в сезон, или в такие дебри забурятся, что самих потом ищут.

А спрашивали так, поскольку однажды заготовитель пушнины оскандалился: принял от Еремы более полусотни черных соболей высшего сорта, привез в город, стал сдавать – все светлые оказались. Начали его следователи крутить, мол, или сам подменил, или Осягин тебе глаза отвел и подсунул бросовую пушнину, поскольку дед у него хоть и красный партизан, но ведьмак был. В общем, заготовителя посадили, а другие стали Ереминых соболей в отдельный мешок складывать, сургучную печать вешать и еще крестить от нечистой силы. Однако все равно принимали пушнину с опаской и глядели на него с затаенным испугом. Ерема семьи после службы в армии еще не завел, к женщинам в лучшем случае относился со снисходительной настороженностью, и большее время в году пропадал в своем белом пятне – в самом деле будто на тот свет, в небытие уходил и возвращался. Даже самолеты над теми местами не летали, а в радиоприемнике слышался лишь ровный шум эфира, заполненного диким еще и естественным электрическим полем.

В Потоскуе Ерема появлялся весной, спускался по Сорже на плоскодонке, да и то на несколько дней, чтобы поспеть вернуться назад, пока вода большая. Пушнину сдавать приходил, солью запастись, керосином, медом и солдатским бельем, которого в каждой избушке надо было держать пары две-три. Чтоб пришел с путика, снегом обтерся и переоделся в сухое, а пропотевшее постирал: еще дед учил, станешь тело в чистоте держать – ни одна хворь не пристанет и душа будет чиста. А все остальное Ерема в тайге добывал, даже шкуры мять научился, чтобы одежду шить, и ходил, как якут, с ног до головы в мехах, олени за своего принимали, только рогов не хватало. Пол лета готовился к охотничьему сезону, избушки чинил, сено коню косил, затем уже верхом приезжал на месяц – полтора, чтобы отцу помочь – тот на старости пасеку завел. Осенью же завьючит казенного жеребца крупой, мукой да книгами – в армии к чтению пристрастился, и снова в тайгу до весны. Отыскать его в белом пятне мог разве что Лука Прокопьевич, но тот все еще злых духов опасался и в тайгу не ходил, но вздыхал по прежней фартовой жизни золотушника.

Лука Прокопьевич в молодости золотой лихорадки глотнул сполна, и очень уж хотелось ему, чтобы кто-то из трех сыновей рудознацем заделался, вот и потащил всех с собой, когда геологи взяли его проводником. Геолог для него был, как чудотворец: без малого двести лет казаки топтали эту землю, пахали ее, сеяли, получая совсем уж скудные урожаи, а пришли знающие люди, и оказалось, по золоту служилые люди хлеб сеяли! Приискатели на спор черпали землю с пашни, промывали в воде и собирали золотой песок! Отец в тайне надеялся, выучится Ерема, приедет и найдет золотую россыпь или жилу: очень уж нравилась ему приискательская жизнь. Часть полей в долинах рек и ручьев сами казаки уже взрыли, перелопатили, и кто сохой их ковырял много лет, тому удалось разбогатеть так, что начали покупать новые участки россыпей и артели нанимать. Иные золотушники из казаков на тройках катались, в Потоскуе двухэтажные дома возвели, всяким узорочьем украсили, своих детей отправили учиться в города. А Лука Прокопьевич что добыл на своей ниве, с тем и остался, не успел разбогатеть, и никого из сыновей на геолога не выучил. Иван сразу отказался, Лаврентий в начальство пошел, однако старший при этом все равно тянулся к общинной жизни, поближе к жилью, потому и получил по жребию промысловый участок близ Потоскуя. Путики набьет, ловушки насторожит и скорее в поселок, к жене и детям. А поскребышу Ереме же напротив, чем дальше от людей, тем лучше казалось, по крайней мере, первые годы после армии.