Папин compadre сеньор Кучи играет на гитаре. Его голос дрожит, словно полон слез, он подобен водопаду, чистому и холодному. Ногти у сеньора Кучи длинные, как у девушки, а глаза зеленые-презеленые, они чуть ли не выпрыгивают из орбит, он то закрывает, то открывает их, когда поет, и они вновь и вновь удивляют тебя. Это так забавно, когда кто-то поет для тебя, как в кино. Когда он начинает петь для меня, я не могу удержаться от смеха. А потом гитара внезапно замолкает.

– А ты?

Когда сеньор Кучи начинает говорить, в комнате становится тихо, как если бы его слова были жемчужинами и бриллиантами.

– А ты, кто ты такая?

– Маленькая девочка.

Все смеются, дружно как один.

– Ага, маленькая девочка, говоришь? Здорово. Знаешь, а я как раз ищу себе маленькую девочку. Она мне очень нужна. Хочешь пойти ко мне домой и быть моей маленькой девочкой?

– Нееееет!

Опять громкий хохот, непонятный мне.

– Но я должен иметь собственную маленькую девочку. А знаешь, у меня есть сад и в нем качели, а еще очень милая собачка. И тебе не придется ничего делать, будешь целыми днями играть. Ну что ты на это скажешь? Согласна быть моей ni~na [101] ?

– Нет, ни за что!

– А что, если я поведу тебя в комнату, полную кукол…

– Нет!

– И дам прекрасные игрушки…

– Не-а!

– А заводную обезьянку, умеющую кувыркаться?

– Да нет же!

– Ну тогда я предложу тебе… голубой велосипед. И маленькую гитару. И коробку шоколада.

– Ну я же сказала. Нет, и еще раз нет.

– Тогда я подарю тебе комнату. И куплю кровать, достойную принцессы. С балдахином, белым-белым, словно вуаль на первое причастие. Тогда ты пойдешь со мной?

– Тогда… ладно.

Комната взрывается оглушительным смехом, и он ужасает меня.

– Женщины! Вот они каковы. Нужно просто правильно назначить им цену, – говорит Кучи, настраивая гитару.

– Как говорится, – добавляет Бледнолицая Тетушка, подмигивая ему, – устами младенца глаголет истина. Верно я говорю, Хучи?

Но сеньор Кучи лишь запрокидывает голову и хохочет. А потом начинает петь La Petenera, больше не глядя на меня, будто меня здесь нет.

Когда мы живем у Бабули, я сплю в комнате Мамы и Папы – либо на раскладушке, либо в их кровати. А дома в Чикаго – на оранжевом кресле-кровати из искусственной кожи, стоящем в гостиной. У меня никогда не было своей комнаты. Каждый вечер из шкафа достают одеяло и подушки и стелют мне постель. Папин светящийся в темноте походный будильник наблюдает за мной из коробочки из крокодиловой кожи. Прежде чем я закрываю глаза, Папа заводит его и ставит рядом с кроватью, чтобы я не боялась.

Каждый вечер Папа шутит: ?Qu'e tienes? ?Sue~no o [102] сон?

– Es que tengo сон. У меня есть сон, Папа.

– А кто любит тебя, моя богиня?

– Ты.

– Правильно, жизнь моя. Твой Папа любит тебя. Никогда об этом не забывай. А кого ты любишь больше – меня или Маму?

– Иносенсио! – сердито кричит Мама из ниоткуда.

– Да я просто шучу, – говорит Папа. – Верно, Лалита? Я просто пошутил. Ahora, время mimi [103] . Que duermas con los angelitos panzones, пусть пухленькие ангелочки охраняют твой сон, – добавляет он, выключая свет.

Если я просыпаюсь среди ночи или мне не спится, то подношу к уху будильник и слушаю, как он тикает, нюхаю крокодиловую кожу и думаю о том, что, наверное, именно так пахнут крокодилы. Зеленые цифры плавают в темноте. Мне бы хотелось когда-нибудь иметь свою комнату, белую, в кружевах, как спальни принцесс в каталоге универмагов «Сирс». Сеньор Кучи знает, о чем мечтают девочки.

Мемо, Элвис, Аристотель и Байрон не отходят от подносов с antojitos [104] . Когда Оралия ставит их на стол, они едят быстро-быстро и не отходят до тех пор, пока не опустошают тарелки. Я помогаю им прикончить земляные орехи с chile, и тут Бабуля прогоняет нас прочь, размахивая своей rebozo. – !Changos! – Но если она не хочет, чтобы мы ели, то почему едой заставлен весь стол?

Запахи свежей штукатурки и краски мешаются с запахом Бабулиной mancha manteles mole [105] . Взрослые сидят за большим светлым столом, на столе кружевная скатерть, а поверх скатерти – чистая клеенка, даже сегодня, в папин день рождения.

– А мне плевать, – говорит Бабуля. – Почему, вы думаете, это блюдо называется mancha manteles? Да потому, что от него на скатерти действительно остаются пятна, и их невозможно отстирать!

А потом громким шепотом добавляет:

– Это хуже, чем женская кровь.

Нас – Тикиса, Тито, Лоло, Мемо, меня, Элвиса, Аристотеля, Байрона, Амор и Пас – усаживают в комнате для завтраков за «стол для малышей», хотя мы и не малыши. Рафа и Ито сидят вместе со взрослыми за большим столом: Бабуля говорит, они hombrecitos [106] . Антониета Арасели тоже не взрослая, но она слишком заносчива, чтобы сидеть с нами. Мы слышим все, о чем говорится в большой столовой, словно находимся там, а не за столом для малышей.