– Хороший mole, Mam'a! – хвалит Маленький Дедуля.

– Вкусный! – подхватывает Толстоморд.

– С ума сошли? – удивляется Папа, вытирая mole с усов салфеткой. – Не слушай их, Mam'a! Он просто превосходный! Лучше не бывает. Ты, как всегда, превзошла саму себя. Этот mole великолепен. Я всегда говорю, что на свете нет еды лучше, чем та, которую готовит Mam'a.

– Ay, это совсем нетрудно, хотя для соуса потребовалось много чего. Я не то, что эти нынешние женщины. О, нет! Я не верю в еду на скорую руку! – говорит Бабуля, не глядя на невестку. – Чтобы приготовить что-то действительно вкусное, нужно постараться, взять molcajete [107] и растирать специи, пока руки не заболят, вот и весь секрет.

– Но, Mam'a, почему ты не пользуешься блендером, который я купил тебе тем летом? Он уже сломался?

– Блендер! Да я к нему не притронусь! Даже если Господь того пожелает! Вкус от вашего блендера получается совсем другой. Ингредиенты нужно растирать вручную, иначе толку никакого. Ох уж мне эти современные кухонные приспособления! Что вы, мужчины, понимаете? Да ваш отец ни разу не переступил порог моей кухни. Верно я говорю, Нарсисо?

– Я даже не знаю, какого цвета там стены, – хихикает Дедуля.

– А теперь, раз вы наелись, идите, пожалуйста, вниз во двор, туда подадут пирог и пунш!

Раздается громкий скрип стульев по полу, а за столом для малышей при этом известии многократно кричат «ура!». И тут из большой столовой доносится душераздирающий вопль. Мы подбегаем к двери и заглядывает внутрь.

– Мое платье! – воет Антониета Арасели. – Кто-то пролил mole на мой стул. Мое платье испорчено!

И так оно и есть. На его подоле красуется отвратительное пятно, и мы при виде его смеемся от души.

– Не волнуйся, mi gordita, уверена, сухая чистка справится с ним.

– Но это же mole! Его ничем не вытравишь. А это было мое самое любимое платье!

– Радость моя, не плачь. Иди наверх и переоденься, о’кей? У тебя много других хороших платьев. Рафа и Ито помогут тебе, ладно, мальчики? Пусть один из них пойдет впереди, а другой сзади.

– А ты уверена, что это mole? – спрашивает Рафа. – Может, у тебя понос?

– Шутить вздумал?

– И как такое могло случиться? Странно, правда? – продолжает Рафа. Ито, если честно, ты видел на этом стуле mole, когда садился?

– Нет.

– И я не видел, – говорит Рафа. – Это какая-то загадка.

– Да уж, – вторит ему Ито.

– Чья это тарелка? – вопрошает Бабуля, изучая тарелки детей.

– Моя.

– Селая, ты даже не притронулась к mole.

– Я не могу это есть, Бабуля. Pica [108] . У меня язык щиплет.

– Что ты хочешь сказать? Ты же любишь шоколад, уж я-то знаю. А это всего-навсего шоколад и немного chile, его рецепт такой же древний, как ацтеки. Не делай вид, будто ты не мексиканка!

– Оставь ее в покое, Mam'a, она всего-навсего маленькая девочка.

– Иносенсио, ты что, забыл, мы в этой стране не выбрасываем еду! Помню, в войну мы радовались даже собачьему мясу. Юная леди, не смей выходить из-за стола, пока не прикончишь весь mole, ты меня слышишь? Не будет тебе пирога, пока не доешь все, что у тебя на тарелке.

– Но он холодный.

– А кто в этом виноват? Ты не где-нибудь, а в моем доме!

– А я, что, не человек? – интересуется Дедуля, показывая на себя сигарой. – Я здесь больше не живу?

– Ты? Да ты почти труп и потому не в счет.

– Я уже труп, – пожимает плечами Дедуля, шаркая в свою комнату в облаке сладкого дыма.

Оралия занята тем, что снует с грязными тарелками туда-сюда – с верхнего этажа на нижний, из столовой в кухню. И не обращает ни малейшего внимания на сидящую перед тарелкой с отвратительным холодным mole меня. Ей на меня плевать. Качаю ногой и слежу за тем, как с моей ноги в белом носке слетает туфелька. Качаю другой и делаю то же самое. И мурлыкаю себе под нос песенку собственного сочинения. Натягиваю себе на глаза чехол моего любимого платья и сморю на мир сквозь прозрачные сиреневые узоры, но и это не помогает. Внизу запевают «Утречки». Estas son las ma~nanitas que cantaba el rey David, a las muchachas bonitas… Сжимаю руки в кулаки, прижимаю кулаки к глазам и начинаю реветь.

– В чем дело? В чем дело?

В дверях появляется Дедуля Малыш. Он уже снял праздничную рубашку и пиджак, но все еще выглядит одетым, потому что на нем воскресные брюки на подтяжках. На фоне майки без рукавов его руки выглядят мясистыми и белыми, словно тесто для пиццы. В одной руке у него горящая сигара, в другой – мятая газета.

– Ну какая же ты глупышка, рядовой Лала! Думаешь, она здесь начальница? Нечего плакать из-за тарелки mole. Хватит лить слезы, ni~na.