– Зойла, потише! Тебя услышат! – просит Папа.

Но Мама начинает кричать еще громче:

– А мне наплевать, слышат меня или нет!

И я плачу, сама не зная почему, и Мама – не могу забыть этого – снимает с ноги туфлю и швыряет ее, и когда я позже думаю об этом, мне кажется, будто все происходило под ночным небом, хотя это было не так. Сумерки в Мехико полны звезд, подобных стекляшкам на стенах сада, и на меня смотрит луна-ягуар, и мамина стеклянная туфелька летит-летит-летит по разбитому небу.

– За кого ты меня принимаешь, за автомат? Я в одиночку ликвидировала весь тот ужас в столовой, а это была тяжкая работа. Неподъемная. Монументальная. Ты понятия не имеешь, что такое труд. А я всего лишь человек – плоть и кости, помоги мне Господь, и где была лентяйка Оралия, и с какой стати я должна столько всего делать для такой оравы, скажите на милость? Я уж не говорю о расходах. Мы небогаты, сам знаешь. Слава богу за папино пособие и tlapaler'ia и немаленькую зарплату твоей сестры. И не забывай, что этим летом мы ничего не получаем за две комнаты; потому что я попросила жильцов съехать и освободить их для вас. Нет, я не жалуюсь. Разумеется, я предпочла бы, чтобы вся семья была вместе. Что такое деньги по сравнению с радостью от того, что твои близкие рядом? Приходится идти на жертвы. Семья всегда у меня на первом месте. Неужели я ничему тебя не научила, Иносенсио?

Ужасная Бабуля стенает так ежедневно, хотя двое ее младших сыновей убрались восвояси вместе с семьями. Вдобавок ко всему, недовольная Бабулиным гневом Оралия пригрозила уволиться.

– Если вам не нравится, как я работаю, сеньора, то можете рассчитать меня.

– И ты сбежишь, несмотря на то, что я заплатила тебе вперед? Не позволю этого, даже если Господь повелит! Нечего гримасничать. Посмотри на меня, Оралия, посмотри, я сказала, не перебивай и посмотри на меня. Я найду тебе помощницу, te lo juro [126] . Ты знаешь кого-нибудь, достойного доверия? Поспрашивай людей. Может, найдешь какую девушку из деревни. Деревенские, они куда как порядочнее и трудолюбивее городских. Не хочу, чтобы люди, которым я не доверяю, спали под одной со мной крышей. – Но дело ограничивается тем, что посылают за Канделарией, ту привозят, и она моет, стирает и чистит всю следующую неделю. Ее кровать ставят в комнате Оралии на чердаке, чтобы девочке не приходилось тратить время на дорогу туда и обратно, и она едет к матери только на выходной. Девочка Канделария будет жить в доме Бабули!

– Это не навсегда, мисси, только на время, не питай по этому поводу никаких иллюзий. И ты должна мыться каждый день, и твои волосы должны быть очень чистыми, понятно? Здесь тебе не деревня.

Чтобы немного отдохнуть, чтобы дети не путались под ногами, пока идет ремонт в столовой, Бабуля настойчиво упрашивает Папу отвезти на восемь дней свою семью в Акапулько. Это обойдется недорого. Мы можем остановиться в доме сестры сеньора Видуарри. Акапулько всего в восьми часах езды от Мехико. Мы можем добраться туда на машине.

Мама, никогда не соглашающаяся с Бабулей, в этот раз умоляет Папу:

– В Мехико всегда одно и то же дерьмо. Мы все время сидим дома. Никуда не выходим. Я устала от этого, слышишь меня? Это так противно!

И наконец Папа сдается.

Поначалу предполагается, что поедут лишь Папа и Мама, шестеро моих братьев и я. Но Бабуля так выразительно вздыхает, что Папа вынужден просить ее присоединиться к нам.

– Какого черты ты настаиваешь на том, чтобы она ехала с нами? – шипит Мама, пакуя вещи.

– Ну как я могу отказать собственной матери? Особенно раз она была настолько добра, что одолжила нам денег на эту поездку?

– В гробу я видела ее чертову доброту.

– Тссс. Дети.

– Пусть слышат! Пусть лучше рано, чем поздно узнают, что представляет из себя их Бабуля.

В утро нашего отъезда Бледнолицая Тетушка и Антониета Арасели тоже пакуются, чтобы поехать с нами. Бабуля сама сходила в secundaria [127] , чтобы проинформировать игуменью о том, что у моей кузины la gripa [128] .

Даже Канделария едет!

Когда последний чемодан уложен в багажник, Бабуля подступает к Папе:

– Возьми ее с собой, бедняжку. Она может помочь с детьми.

Так что в самый последний момент Канделарию посылают в ее комнату на чердаке взять пластиковый пакет с поношенной одеждой. Но деревня Канделарии расположена в Наярите. Она никогда не видела океана. Еще до истечения восьми дней ее отошлют обратно на автобусе фирмы «Трес Естреллас де Оро» в Мехико, и адрес Ужасной Бабули будет приколот булавкой к изнанке ее платья, дабы она избежала участи бесчисленных неудачниц, икающих и глотающих слезы в телевизионных объявлениях для общественности. «Если вы узнаете эту юную леди, пожалуйста, позвоните…» Поскольку она в городе новенькая и не умеет ни читать, ни писать, а гигантская волна Акапулько собьет ее с ног, и океанская вода будет литься из ее рта, и глаз, и носа несколько дней, и тогда обнаружат, что Канделария не может заботиться о малышах без того, чтобы сначала кто-то позаботился о ней.

Но это не помогает. El estino es el destino. Судьба человека – это его судьба. Приколотая к платью записка с адресом будет утеряна. Ну кто знает, куда она подевалась? И Канделария появится-таки в телевизоре, извергая потоки слез, как в telenovela. Ну кто бы мог подумать! Соленая вода, подобная океанской, будет литься у нее из глаз, Оралия закричит, чтобы Маленький Дедуля пришел и посмотрел, она ли это, Дедуля пошлет Оралию в центр города, чтобы она забрала Канделарию, а ее мама Ампаро, прачка, изобьет ее смертным боем за то, что она так напугала ее, а затем придет и попросит избавить ее от работы у Бабули, потому что ее дочь почти что взрослая и матери приходится быть предельно осторожной, верно? И Бабуля скажет: «Ну да, полагаю, так оно и есть». И Ампаро, и девочка Канделария затеряются где-то в деревне в Наярите, и по возвращении Бабули будет казаться, что земля поглотила их обеих, прачка и дочь прачки исчезли, и никто не знает, где они. И ничего тут не поделаешь.