Пребывая в облике собаки, душой Кипп был одновременно и собакой, и человеком. Так было задумано еще до его рождения.

Дороти воспринимала его как ребенка. Его культура и этика не отличались от ее собственных.

Некоторые люди могли убивать себе подобных в гневе, ради выгоды или просто для развлечения.

Ни Дороти, ни Кипп не могли опуститься до такого постыдного уровня.

Большинство людей могли убить, защищаясь. Мог бы и Кипп, дитя Дороти.

Но кролики ничем ему не угрожали. Белки и полевые мыши – тоже.

Кипп бежал по лугам и перелескам, изобиловавшим живым ланчем и обедом, а его голод только усиливался.

Казалось бы, когда голод станет невыносим, он мог бы убить какого-нибудь плоскозубого зверька, чтобы не умереть от голода самому. И потом, кролики и белки не принадлежали ни к человеческой породе, ни к собачьей.

Они не были его сородичами. Природа разрешала ему употреблять их в пищу. Они были дичью.

Человеческий уровень интеллекта, его благословение, в нынешних условиях становился почти что проклятием. Киппу было ведомо сострадание.

Милосердие. Жалость.

Очень обременительные качества.

Сострадание. Милосердие. Жалость.

В такие моменты обоняние становилось философской категорией.

Обоняние занимало центральное место в жизни собаки, превосходя человеческое в двадцать тысяч раз. В носу Киппа было сорок четыре мышцы, тогда как у людей – только четыре.

Обоняние передавало ему больше информации, чем пять человеческих чувств, вместе взятых. В его случае – слишком много информации.

Низшие животные черпали радость в самом факте их жизни. Их радость Кипп обонял столь же отчетливо, как запахи их помета, мускуса, дыхания и теплой крови.

Сострадание и милосердие против инстинкта выживания.

Люди частично решили эту проблему, отгородившись от тех, кем они питались, создав бойни и профессию мясника.

У Киппа не было кредитной карточки, чтобы расплатиться с мясником.

Положение, в котором он оказался, называлось «кризисом совести».

Его голод усиливался.

Обитая в собачьем теле и душой будучи наполовину собакой, он не спешил безостановочно на поиски мальчика и не торопился искать способы утоления голода.

Его отвлекло чисто собачье желание порезвиться.

Кипп приметил стайку бабочек. Он не пытался их укусить, а просто бежал за этими удивительными крылатыми созданиями, восхищаясь их воздушным танцем, не требовавшим никаких усилий.

Где-то через полмили его внимание привлек воздушный шар, плывший над полем. Шар несколько утратил первоначальную форму, но внутри оболочки оставалось еще достаточно гелия.

На поверхности шара краснела надпись: «ПОЗДРАВЛЯЕМ».

Кипп погнался за шаром.

В складках оболочки угадывалась и вторая строчка: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ».

Такие шары Кипп уже видел. Однако этот удивил его странностью своего местонахождения.

Яркий, с зеркальной поверхностью майлар [6] , шар плыл над пустынным лугом, и это заворожило Киппа. Казалось, шар что-то значил.

Кипп бежал за шаром, подпрыгивал, чтобы ухватить зубами красную ленточку. Несколько раз он почти настигал ленточку, но зубы щелкали в воздухе. Раздосадованный, он подпрыгивал все выше и выше.

Увлеченный погоней, уступив потребностям своего «внутреннего щенка», Кипп вскоре понял, что его встреча с шаром действительно имела смысл.

На земле трепыхалась птичка. У нее было сломано крыло.

Испуганная птаха выпучила глаза и безостановочно разевала клюв, но оттуда не вырывалось ни звука. Ужас и боль лишили ее способности щебетать.

Участь птички была предрешена. Рано или поздно она станет добычей ястреба, лисы или еще кого-то и ее съедят живьем.

Кипп остановился и задумался. «Прости меня, малыш».

Передней лапой он надавил на шею птички и услышал хруст сломанных позвонков.

Когда люди ходили в театр на трагедию, в пьесе какой-нибудь выдающийся человек бросался вниз со скалы, сокрушенный судьбой или изъянами своего характера.

Кипп в театр не ходил. Комедии и трагедии они с Дороти смотрели по телевизору.

Вряд ли у этой птички были изъяны характера. Однако птицы, как и все маленькие существа, ежедневно играли свои роли в трагедиях.

В этом прекрасном, но жестоком мире судьба не щадила никого.