– Что?

– Ты накручиваешь себя.

Я смеюсь, как пронзительная сумасшедшая.

– Нет, это не так!

Так и есть. Легкий ветерок может опрокинуть меня. Я не позволяю ему прикасаться ко мне, когда мы подходим к моей машине. Я боюсь, что снова вцеплюсь в Йена, что было бы ужасно, потому, что мы больше не одни. На стоянке есть и другие люди - учителя, сопровождающие, директор Пруитт. Он машет нам рукой, когда они с женой направляются к своей машине. Мы с Йеном улыбаемся и машем руками, как пластмассовые фигурки. Язык нашего тела говорит: «Никаких поцелуев! Совсем нет! Всего лишь два хорошо воспитанных сотрудника!»

– Я думал, вы ушли после того, как закончили свои обязанности сопровождающих?
– кричит он через несколько машин.

– Мы собирались, но потом Йена затошнило.
– Ложь легко слетает с моего языка. Мне хочется похлопать себя по спине.

– О нет, - хмурится директор Пруитт.
– Что с тобой, сынок?

– Пищевое отравление, - подсказываю я. — Вы же знаете, как это бывает - с обоих концов, довольно плохо. Мне пришлось отпереть кладовку, чтобы достать для него побольше туалетной бумаги.

– Ага. Сэм тоже досталось, даже хуже, чем мне. Никогда в жизни не слышал ничего подобного.

Я борюсь с желанием наступить ему на ногу.

Директор Пруитт выглядит глубоко обеспокоенным.

– Теперь, когда вы упомянули об этом, вы оба выглядите так, будто прошли через войну. Вы, ребята, делились едой или чем-то еще?

Мы обменялись слюной - это считается? Нам приказано отдыхать, пить воду и расслабиться завтра.

Когда они уходят, Йен открывает дверцу моей машины и усаживает меня внутрь.

– Пищевое отравление? Серьезно?

– Это был единственный способ объяснить наш потрепанный вид.

Он перегибается через меня и заводит мою машину.

– Ты можешь вести?

– Я не знаю. Что, если меня остановят? Я не пьяна, но уж точно не могу сейчас идти по прямой. Ты что, накачал меня наркотиками?

Он прикрывает дверь и наклоняется, заполняя собой весь дверной проем.

– Я ненавижу, как иногда работает твой мозг.

Я не могу изменить себя, как бы ни старалась. Смотрю прямо перед собой, в окно.

– Почему ты не можешь просто позволить этому случиться, не саботируя это?

– Я не саботажничаю, - обиженно настаиваю я.

– Хорошо, тогда давай сходим на свидание завтра вечером.

– Я не могу.

– Спокойной ночи, Сэм.
– Йен раздраженно качает головой.

НЕТ! Неужели он не понимает? Неужели не понимает, что я хочу сохранить то, что у нас есть? Что люди всю жизнь борются за то, чтобы найти такого друга, как мы? Мы родственные души, которые не должны рисковать спариванием. Почки души. Друзья души?

– Подожди!
– Я обхватываю его за предплечье. Он такой мускулистый и сексуальный, что я теряю смысл того, что собиралась сказать. Когда мой взгляд возвращается к его сердитому взгляду, я вспоминаю.
– Не сердись на меня.

Он никогда не злился на меня. До этого момента я не понимала, что это мой самый страшный страх.

– Я не злюсь. Сэм… - Он обрывает себя и глубоко вздыхает. Потом отступает назад и хватается за дверь.
– Езжай домой.

И я это делаю. Еду домой, лежу без сна в своей постели и пытаюсь не обращать внимания на ужасное чувство, что моя дружба с Йеном никогда не будет прежней после сегодняшнего вечера, что я уже начала терять его. Эта мысль разрывает мне сердце.

Йен и я не разговариваем все воскресенье. Это худший день за долгое время. Я хандрю по квартире и остаюсь в пижаме. Хватаюсь за телефон каждый раз, когда слышу призрачный звонок. Смотрю специальный выпуск PBS о медузах и вспоминаю, как меня ужалили на пляже, а Йен подхватил меня на руки и вынес из воды, как герой.

В понедельник утром звонка пробуждения не происходит. Я сплю до конца первого урока; вот насколько я привыкла полагаться на Йена. К счастью, директор Пруитт предполагает, что я все еще выздоравливаю после пищевого отравления, так что нет необходимости объяснять мое опоздание или тот факт, что им пришлось подтянуть подмену, чтобы прикрыть меня.

Во время обеда Йен избегает учительской, и мне приходится общаться с другими людьми. Это так раздражает. Я должна заканчивать свои предложения и все остальное, иначе они запутаются. Эшли спрашивает меня, как прошли танцы в День Святого Валентина, и я настолько параноидально смотрю на нее и спрашиваю, что она имеет в виду.

Ее лицо сморщивается в замешательстве.

– Просто, типа, это была полная скука или что?

О. Я говорю ей, что все в порядке, съедаю остаток обеда в два укуса и бегу обратно в класс. Это не совсем умный ход. В конце концов, это место преступления. Стол, на котором мы сидели, должен быть снят с ротации и закопан. Ученики сидели за ним все утро, не обращая внимания на то, что Йен потряс мой мир именно в этом месте не более сорока восьми часов назад.