Когда у Адели, дочери Марко Карреры, примерно в три года впервые обнаружилось расстройство восприятия, в его глазах полыхнула эта яркая вспышка, и он увидел все разом, но это было совершенно невыносимо – напоминало почему-то об Ирене, – и он недолго думая вытеснил видение и продолжил жить дальше, словно ничего не было. Возможно, с помощью психоаналитика он мог бы восстановить миг прозрения, но так как вокруг него были лишь люди, которые без психоанализа не могли прожить, они внушили ему непреодолимое отвращение к последователям Фрейда. Так, во всяком случае, он сам говорил. Но психоаналитик наверняка бы изрек, что его отвращение было защитным механизмом вытеснения. Факт же состоит в том, что вытеснение случилось немедленно и было очень глубоким, настолько глубоким, что больше это видение не повторялось, даже после того, как все пошло, как пошло и как должно было пойти, – как на долю секунды Марко увидел, а потом больше нет, ни разу в жизни – до скончания его дней.

Учитывая возраст девочки, вполне можно сказать, что первое проявление ее психического расстройства совпало с началом ее отношений с отцом, до той поры весьма и весьма неопределенных, и определила это совпадение она сама, приняв, по всей вероятности, первое самостоятельное решение в жизни. Действительно, одним ясным воскресным утром в августе, пока Марко завтракал с ней вдвоем на кухне их дома в Больгери, а мама решила еще поваляться в постели, Адель Каррера сообщила ему, что из ее спины растет веревочка. Несмотря на свой возраст, она объяснила все очень толково: веревочка шла от ее спины, чтобы прикрепиться к ближайшей стенке. По каким-то неясным причинам веревочка была невидимой, и поэтому Адель всегда должна была стоять, прислонившись к стенке, чтобы люди в ней не запутались или не споткнулись. А если ты не можешь прислониться к стене? – спросил у нее Марко. Адель ответила, что в таких случаях ей приходится быть крайне осмотрительной, и если кто-то проходит у нее за спиной и путается в веревке, она должна обойти вокруг него и распутать, и показала Марку, как это делается. Марко продолжил задавать ей вопросы. А такая веревочка есть у всех или только у нее? Только у нее. А ей не кажется это странным? Да, ей это кажется странным. Ей кажется странным, что только у нее есть веревочка или что у других ее нет? Ей кажется странным, что у других ее нет. А как она поступает дома или в церкви? С мамой, с ним? Но ты, ответила ему девочка, никогда не проходишь у меня за спиной. Именно в эту минуту столь неожиданного откровения – он никогда не проходит за спиной своей дочери – у Марко Карреры пробежал мороз по коже, и с этой минуты начались его отношения с дочерью. Именно в этот момент он все увидел, узнал и испугался, а потом сразу же все забыл: то, что видел, то, что узнал, и то, чего испугался.

До конца того лета эта веревочка была их секретом. На самом деле Марко сразу рассказал обо всем Марине, взяв с нее обещание ничего не говорить малышке, поскольку та просила никому не рассказывать. Марина тем августом старалась не ходить за спиной дочурки – ни дома, ни в саду, ни на пляже, – однако без больших успехов, поскольку вспоминала об этом, когда было уже поздно. В этих случаях она наблюдала, как малышка обходит ее спереди в противоположном направлении, чтобы бережно и аккуратно выпутать ее из трудной ситуации, – и умилялась. Потом наблюдала за непосвященными бабушкой и дедушкой, которые всегда проходили за спиной ребенка как будто нарочно, и за малышкой, точно так же обходившей их в обратном направлении с той же тщательностью и аккуратностью, и вновь умилялась. Потом наблюдала за только что установившимися отношениями между дочерью и отцом, восхищаясь его инстинктивным умением не проходить никогда – что правда, то правда, – никогда у нее за спиной, и опять умилялась. Марко смотрел, как она умиляется, и умилялся тоже. Для обоих это было лето полного умиления. Обеспокоиться не пришло в голову ни одному.

С сентября девочка должна была пойти в детский сад, Марко воспользовался случаем и убедил ее в необходимости рассказать о веревочке маме. Адель повторила ей на кухне то же самое, о чем пару месяцев назад рассказала ему. Марина опять умилилась. Она тоже задала дочурке пару вопросов, но это были не такие вопросы, которые задавал ей папа, – более практичные и не столь романтичные – и поэтому более трудные для ребенка: когда она заметила у себя веревочку? Из чего веревочка сделана? Могла ли она порваться? Из путаных объяснений дочери Марко и Марина поняли, что мысль о веревочке за спиной пришла ей в голову, когда они вместе с ней смотрели по телевизору соревнования по фехтованию на Олимпийских играх в Барселоне: Триллини [26] , женская команда рапиристок, провод, прикрепленный к спине, передающий на дисплей рефери сигнал об уколах соперниц, потом победа, золотые медали, триумф, маски роботов, из которых вдруг появлялись лица девушек, их улыбки, волосы – все это, как они поняли, произвело сильнейшее впечатление на ребенка. И никакого беспокойства в связи с этим они снова не испытали.

Велели дочке не говорить об этом воспитательницам в детском саду, во всяком случае, если ничего не случится. Ничего и не случилось. Детский сад был маленький, помещался в обычной квартире в проезде Кьярини, вблизи пирамиды Цестия, где можно было сколько угодно простоять у стены, не привлекая к себе внимания. Проблемы Адели были такие же, как и у всех детишек, – расставание с родителями, адаптация, новые привычки. Веревочки никто не заметил. Впрочем, Адель вела себя очень спокойно, когда кто-то проходил у нее за спиной: освобождая этого человека, взрослого или ребенка, она обходила его в обратную сторону так осторожно, что никто ничего не замечал. А дома папа и мама играли с ней в веревочку. Марко перепрыгивал через нее как через скакалку либо запутывался и падал. Марина развешивала на ней свежевыстиранное белье. В течение всего того года – он оказался счастливым – родители ничуть не беспокоились. И в следующем году все шло как по маслу, не считая одного случая, когда детский сад выехал на экскурсию в Маккарезе [27] , на сельскохозяйственную ферму, и Адель отказалась выходить из автобуса. Обычно она не испытывала проблем на открытом воздухе, как-то умела справляться со своей веревочкой, но тут заупрямилась, и одной из двух воспитательниц пришлось на время экскурсии остаться с ней в автобусе. Когда Марина приехала забрать дочь и ей сообщили о произошедшем, она сразу же поняла причину того, что воспитательницы называли капризом, но тогда она очень спешила и не сочла уместным рассказывать им историю про веревочку. В машине она все же спросила у дочери, было ли ее решение не выходить из автобуса связано с веревочкой, и девочка ответила, что да: в том месте было много животных, а с веревочкой и с животными очень опасно. Все это она пояснила крайне спокойно и рассудительно, что свидетельствовало о ее осторожности, и Марина в очередной раз умилилась. Вечером она рассказала об этом Марко, и он тоже умилился. Родители стали играть с ней в веревочку. Причин для беспокойства не было.

Поменяли квартиру, а после летних каникул и детский садик. Он был расположен не близко, а как раз наоборот – за районом Тор-Маранча на улице Тор-Карбоне, между Аппиевой и Ардеатинской дорогами, практически в деревне, но был намного лучше и красивей, воздух чище, размещался в бывшей вилле Анны Маньяни – так, во всяком случае, считала Марина. По мнению Марко, это бессмысленно осложняло их жизнь (вечно нужно было что-то менять, улучшать, расширяться, непрерывно расти), новый детский сад находился у черта на куличках, воздух все равно вонючий, и стоило это гораздо дороже. Возобладало мнение Марины, поскольку она бралась отвозить девочку в детский садик и привозить обратно ежедневно, – и это была первая серьезная трещина в их отношениях, кровоточащая рана на гладкой, ничем еще не поврежденной поверхности их брака, ибо понятно, что возить ее ежедневно Марина как раз и не могла, поэтому Марко приходилось проводить три четверти часа в безумных пробках, чтобы отвезти ребенка в садик или привезти обратно, отсюда разногласия и взаимные упреки: она инкриминировала Марко, что тот не уделяет внимания дому и нисколько ей не помогает, а он – что она не соблюдает условия их договора. В придачу в новом детском саду немедленно вскрылась проблема Адели. Девочка не захотела туда ходить. Когда за ней приезжали, она стояла одна-одинешенька в углу и горько рыдала. Марко интерпретировал это как доказательство того, что он был прав, менять садик было ошибкой, ребенок страдал из-за отрыва от прежней среды, из-за отсутствия знакомых воспитательниц, подружек и так далее, но Марина при нем спросила у девочки, правда ли, что ей так плохо в детском садике из-за веревочки, и дочь ответила «да», но ничего больше не добавила. Не успели они записаться на прием к директрисе, как та сама вызвала их на беседу. Не дав возможности директрисе объяснить им причину приглашения, они сами рассказали ей о веревочке. Директриса пришла в негодование. Она была возмущена, что от нее скрыли столь серьезную проблему, а когда Марко и Марина попытались ее заверить, что все это лишь какая-то ерунда, тем самым доказав, насколько халатно и безответственно в течение двух лет они относились к серьезной проблеме, она задала им хорошую головомойку. Директриса заявила, что речь идет о болезни, о более чем очевидном расстройстве восприятия галлюцинаторно-бредовой этиологии, которую надо лечить, а не пестовать, как делали они. Она дипломированный специалист в области детской психологии, сказала она, и знает, что говорит. Директриса назвала безголовым родителям имя специалиста, с которым нужно связаться, и как можно быстрее. Так в жизни дочери Марко Карреры впервые появился психотерапевт, доктор Ночетти. Это был своего рода мужчина-ребенок неопределенного возраста, с понурыми старческими плечами и седыми, пепельными, слабыми и редкими волосами, с живыми глазами ребенка и на удивление гладкой кожей. У него на шее висели очки на тесемке, которыми он не пользовался. И хотя было ясно, что перед ними человек с высоким уровнем интеллекта, в его способе рассуждения Марко не улавливал ничего общего с собственным: казалось, будто доктор жил в другом мире, читал исключительно те книги, о которых Марко никогда не слышал, смотрел фильмы, которые Марко никогда не видел, слушал музыку, которую Марко никогда слышал, и наоборот. При таких условиях не представлялось возможным установить с ним какие-либо иные отношения, кроме тех, которые устанавливались сами по себе, и это облегчало дело. Конечно, при полном неприятии психотерапевтов, характерном для Марко, чтобы доверить этому человеку дочурку, Марко пришлось приложить немало усилий. Прежде всего потребовалось поверить директрисе сада, которая направила их сюда, дипломам и аттестатам, развешенным на стене кабинета доктора Ночетти, расположенного на улице Колли-делла-Фарнезина (спрашивается, как туда добраться на машине), и главное, поверить в интуицию Марины, которая сразу же заявила, что совершенно уверена в этом до крайности странном человеке. Но когда Марко приложил усилия и поверил, ситуация упростилась: они стали возить Адель на сеансы в его кабинет два раза в неделю (Марина почти всегда, Марко почти никогда), и чувство, которое они испытали перед директрисой детского сада – стыд за собственную глупость и безответственность, – стало понемногу исчезать.

Тем не менее в первые месяцы Адель не изменила своего отношения к садику, и поездка туда по утрам была настоящей трагедией; но девочка с большим удовольствием ездила два раза в неделю на сеансы с магом Манфротто – так доктор Ночетти велел называть себя своим маленьким пациентам (вот тоже: что это за имя? Где он его выкопал?); и когда дома с величайшими предосторожностями ее спрашивали, чем они занимаются с магом Манфротто, запершись в кабинете на целые пятьдесят минут, Адель, не задумываясь, отвечала: «Играем». Больше она ничего не добавляла и не уточняла, в какие именно игры они играют. Незадолго до Рождества Марко и Марину попросили зайти в кабинет на улице Колли-делла-Фарнезина – обоих, было подчеркнуто, и без ребенка. Отметая полностью теорию фехтования на Олимпийских играх и не давая объяснений, на чем построено его собственное заключение, доктор Ночетти проинформировал их, что, по его мнению, эта веревочка привязывала Адель не к стенкам, как она сама говорила, а к папе: она создала особую тесную связь с отцом, вероятно, в силу того, что боялась его лишиться.

Хоть и неожиданно, но эта интерпретация веревочки Адели показалась им обоим довольно здравой, и вместо того, чтобы возразить или попросить объяснить подробнее, Марко и Марина задали доктору одновременно один и тот же вопрос: так что же теперь? А теперь, не моргнув глазом отвечал маг Манфротто, будет гораздо лучше, если Адель будет проводить гораздо больше времени с отцом. По возможности как можно больше. Идеальным было бы, добавил он, если бы ребенок проводил меньше времени с матерью и больше с отцом. По возможности как можно больше, снова повторил он. Еще бы, конечно, возможно, Марко был счастлив, когда оставался с дочерью, но это означало, что они должны были провести революцию в своей семье и в своих отношениях; в самом деле, их семья была устроена по старинке: отец играет меньшую роль в жизни ребенка по сравнению с матерью. И хотя все что угодно можно было сказать по этому поводу, кроме того, что такую модель жизненного уклада Марко позаимствовал у своей семьи, она, надо признать, для него как для мужчины была весьма удобной: не надо было размениваться по мелочам, он имел больше времени для реализации своих многочисленных интересов, и, наконец, эта модель предусматривает, что посуду всегда моет Марина. Но чего не сделаешь ради дочери? Если надо, расшибешься в лепешку.