Шрифт:
Мебель была расставлена группами, а по периметру комнаты стояли всевозможные изящные стеклянные шкафчики с безделушками. Со стороны окон находилась «бабушкина» гордость – растения в больших кадках.
Почти весь угол занимал огромный фикус. Под ним разместились два кресла с корытообразными спинками, и стол-бобик с незаконченной вышивкой. Композицию завершали скамеечки для ног с мягкой обивкой. Этот уголок явно был любим хозяйками. В промежутках между окнами красовались монстера и гибискус, а над противоположным углом главенствовала пальма. По словам Марии, растения были привезены из Петербургских оранжерей. Вокруг были расставлены жирандоли [19] и канделябры со свечами, и даже настенные бра были сегодня зажжены.
19
Жирандоль – большой фигурный подсвечник для нескольких свечей.
«Бабушка» переходила от одной группы гостей к другой и каждому уделяла несколько слов. Затем заняла место на центральном диване. Она умело уводила разговоры от моей поездки, ведя общие для всех соседей беседы – посевы, лес, будущие цены на урожай. Я понимала и одобряла такой её маневр.
Но вот раскрыли двери столовой и все группками стали переходить туда.
Да. Кормить в нашем доме всегда любили. Плотно заставленный стол-сороконожка [20] представлял собой занимательное зрелище. Даже я почувствовала желание попробовать всё это разнообразие.
20
Стол-сороконожка – стол трансформер начала XIX века с круглой столешницей в собранном состоянии. Такой стол во время приёма гостей раздвигали, а столешницу дополняли необходимым количеством вкладышей.
Разговоры не прекратились и за обедом. Мужчинам были интересны дела военные и политика, больше всего, как и следовало ожидать, обсуждали французского императора:
– Что бы не говорили в светских салонах, но Наполеон – это фигура в современной политике, – с чувством вещал полноватый блондин лет тридцати, сидевший с права от меня. – Этот корсиканец сумел возвысится в пламени революции, когда другие сгорали в ней целыми фамилиями.
– Да, вы правы, Платон Георгиевич, Бонапарт для своей страны и народа, есть герой. Но все соседние страны… – отвечал ему седовласый мужчина, со шрамом на левой щеке, сидевший, напротив. Шрам, кстати его совершенно не портил, а придавал какую-то особенную мужественность.
Закончить мысль ему не дала пожилая дама с права:
– Он есть истинный Вельзевул, – утверждала она. – Он привёл Апокалипсис в Европу. Все эти войны… столько смертей… столько погибших семей…
– Эта их la guillotine [21] … – вторила ей не молодая дама по соседству, сморщив свой напудренный носик.
– Конечно, одно только убийство герцога Энгиенского [22] , должно было отвратить от него всех приличных людей Европы. А этот выскочка, вместо этого женился на австрийской принцессе, – вклинилась в разговор Екатерина Петровна.
21
Гильотина
22
По указу Наполеона похищают молодого наследника Бурбрнов – Луи Антуана Энгиенского, внука последнего принца Конде, и после быстрого, впопыхах организованного суда расстреливают во рве Венсеннского замка и там же хоронят. Совершить это удалось после похищения возлюбленной герцога, её увезли в приграничный город Бельфор. Герцог вскоре получил письмо от возлюбленной, подделанное людьми Бонапарта, в котором она якобы умоляла спасти её из плена. Герцог немедленно бросился к ней на выручку, надеясь подкупить стражников и освободить даму сердца. Как только герцог Энгиенский пересёк французскую границу, он был схвачен.
Обильный стол не давал большого времени на разговоры, каждый старался воздать должное вкуснейшим блюдам. Женщины же, с интересом всё больше бросали взгляды в мою сторону. Чаепитие – вот время моих будущих мучений.
Благо, дамское общество слишком жаждало моих рассказов о последней моде, а не о трудностях поездки, поэтому я спокойно дала увести себя в чайную, пока мужчины оставались курить в столовой. Мне кажется, даже следователи Третьего отделения так не допрашивают виновных (хотя какое Третье отделение, пока его ещё нет, это настоящие адепты Тайной Канцелярии), учитывая с какой страстью меня разрывали вопросами «милые» особы. Материалы, фасоны, цвета, кружева, шляпки… расспросам не было конца и края. Предпочитая отделаться малой кровью, по «просьбам» мучительниц принесли уже очищенные жилет и цилиндр, в которых я прибыла в поместье. Я даже испугалась, что до конца вечера части моего гардероба просто не доживут, видя с каким энтузиазмом их исследовали эти фурии. Никогда так не радовалась приходу мужчин, надеясь, что моя осада хоть немного стихнет.
Заметив мой умоляющий взгляд, Екатерина Петровна разогнала этот «осадный полк в юбках», поручив мне разливать чай, а Мария была направлена к фортепиано, услаждать наш слух. «Бабушка» села рядом со мной, не давая кумушкам вернуться к расспросам и вот тут наступило блаженное спокойствие.
Не знала, что Мария так хорошо музицирует. Помню, в основном это любил делать дедушка. Гувернантка и меня учила, но большого успеха на этом поприще не добилась. Я, конечно, могла исполнить что-то не очень сложное, но с услышанным сейчас это бы никак не сравнилось. Интересно, бабушка уже рисует? Пока её любимых акварелей нигде не видела. Но я была всего в нескольких комнатах, вероятно, они пока украшают только её покои.
Общество распалось на мелкие группки по интересам. Несколько дам присело за ломберным столиком для игры в преферанс. Большая часть собралась вокруг Марии, которая чередовала музыку с чьей-то декламацией.
Местному обществу я, должно быть, показалась очень скучной. Не обсуждала с ними литературу и музыку, ничего не декламировала, и о ужас, не могла ничего поведать из великосветских сплетен. После «терзаний о моде» я вообще постаралась от Екатерины Петровны не отходить и старательно отмалчивалась. И тут всё было до банального просто… мой любимый Пушкин, ещё только лицеист, Тютчеву лет семь, Жадовская и Лермонтов даже не родились, а Крылов и Державин не были моими любимцами. Вот и приходилось прятаться в тени «бабушки», ссылаясь на усталость. Её даже не приходилось имитировать, вчера был довольно нервный вечер, а сегодняшний день по насыщенности затмил и его.
Парочка молодых дам пыталась уговорить нескольких отдельно кучковавшихся мужчин на игру в фанты. Те, как я заметила, соглашаться не желали, и бросали на своих, явно жен, такие уничижительные взгляды!..
Хотя… может прочесть им Анну Бунину?
При следующем перерыве в бабушкином музицировании я подошла к роялю и прочла, глядя на эту группку:
Сестрица-душенька, какая радость нам! Ты стихотворица! на оды, притчи, сказки Различны у тебя готовы краски, И верно, ближе ты по сердцу к похвалам. Мужчины ж, милая… Ах, боже упаси! Язык – как острый нож! В Париже, в Лондоне, – не только на Руси, – Везде равны! заладят то ж да то ж: Одни ругательства, – и все страдают дамы! Ждем мадригалов мы, – читаем эпиграммы.