– О, не переживай.

– Роуз… Роуз?

– Да, Джон?

– Роуз, я соврал тебе. Я не боюсь, что он увидит. Может, в том и есть моя беда, что я не могу выдержать правды?

– Не очень понимаю, о чем ты, Джон.

– Я сказал, что не хочу, чтобы Питер видел, как я дрался. Только что.

– Ага.

– Так вот, это неправда.

– Почему? Разве ты хочешь, чтобы он увидел?

– Да. Именно.

– Чего? Зачем?

– Показать ему, что я хорош в драке, – скривился Джонни.

– Есть вещи и получше, чтобы ему показать, прекрасно знаешь.

– Если ты хорош в драке, то можешь повалить любого, кто порвет твою рубашку, швырнет тебя о стену и назовет твоего сына… назовет твоего сына сопляком. Ну вот. – Он прикрыл глаза. – Рассказал.

– Что рассказал?

– Рассказал всю правду. Не хочу, чтобы он видел, как его отца швыряют о стену у всех на глазах.

– Он и не видел, Джон.

– А кто знает? В салуне было шумно. Люди всегда собираются на шум.

– Уверена, он у реки. Ему есть куда пойти.

– Какой позор, – глядя жене в глаза, убивался Джонни, – какое унижение, какое ужасное унижение. Для мальчика.

– Так для тебя или для мальчика? Если человек смиренный, унизить его невозможно. Разве не этому учил нас Господь?

– Господь… Не приложишь мне холодное полотенце?

Приложив полотенце на лоб мужа, Роуз просидела рядом с ним до тех пор, пока тот не уснул. Она думала, что, проснувшись, Джонни попросит немного выпивки, чтобы прийти в себя, и она, как обычно, нальет ему капельку – он никогда не просил больше, чем требовалось. Однако, когда Джонни очнулся, он только смотрел в никуда и ни о чем не просил. Ни о чем. Роуз сама предложила ему выпить, ведь он так часто повторял, что виски притупляет боль, а сейчас Джонни страдал именно от боли.

– Нет, – отказался Джонни.

Роуз принесла ему поесть, но суп так и остыл нетронутый. Джонни лежал, сцепив руки поверх одеяла. Клонился к закату день, погасли огни, полетели к югу гуси. Из салуна за пустырем послышался веселый звон механического пианино.

Амбар, над которым вертелась мельница, был пристроен к постоялому двору. Согревала его маленькая дровяная печурка, наполнявшая комнату запахом дыма и керосина. Вдоль стен Питер устроил полки, слегка провисавшие под весом медицинских книг его отца. Здесь же стояли чучела кроликов и сусликов, мензурки, реторты и прочие приспособления для химических экспериментов. В амбаре Питер скрывался от боли своей ежедневной Гефсимании, от школьных насмешек и издевательств. Здесь он уходил в свой собственный мир, в котором не нужно было бояться. Мальчик сидел за столом с тяжелым, погруженным в себя взглядом – чутким взглядом глухого. Его бледное лицо было таким гладким, что Джонни задумался: придется ли сыну когда-нибудь бриться? Ничто не выдавало чувств мальчика, лишь легонько билась вена на правом виске.

– Мама твоя сказала, ты хотел мне что-то показать? – заговорил Джонни.

– Да, новый образец.

– Ты как будто к чему-то прислушивался, – подходя к столу, отметил Джонни.

Чтобы подсветить линзу, мальчик закрепил на деревянной подставке фонарик.

– Ого. Какой редкий.

На стеклышке красовалась бацилла, способная убить грызуна.

– И рисунок какой!

Неспешно выпрямившись, Джонни подошел к мальчику со спины и по-старчески положил ладони на его худенькие плечи.

– У тебя удивительные руки, Питер, – слегка скривившись, пробормотал он. – Дай-ка я взгляну.

Взяв мальчика за руку, он посмотрел на его гладкую ладошку.

– Так смешно это все.

– Что смешного, отец?

– Ну, – улыбнулся Джонни, – наверное, то, что отцу сложно это произнести. Должно быть, так же думал и мой отец, и потому никогда не говорил. Но я все же скажу. Скажу, Питер… что я люблю тебя.

Ничего не ответив, мальчик уставился на отца своими огромными глазами, в которых, казалось, отражалась вся комната, целый мир. Только голубая скрюченная венка на правом виске слегка набухла. Джонни уж собрался уходить, как Питер произнес:

– Я тоже люблю тебя, отец.

Джонни смущенно прикусил губу и, когда способность говорить вернулась к нему, отозвался:

– Вот и славно. Знаешь, что еще я хотел тебе сказать?

С порывом холодного сухого ветра над ними без всякой цели и без всякой пользы закрутились лопасти. Джонни так и не починил мельницу, хотя плечо о ее крылья он разодрал задолго до рождения своего чудного сына.

– Не знаю, отец, – прошептал Питер.

– Я хотел сказать, не стоит обращать внимания на то, что говорят люди. Им никогда не понять чужой души.

– Даже думать о них не буду.

– Нет, Питер, пожалуйста, не говори так. Обычно те, кто не смотрит на людей, вырастают сильными, очень сильными. Но ты должен быть добрым. Добрым, понимаешь? Ты сильный, и потому ты сможешь сделать людям очень больно. Знаешь, что значит быть добрым, Питер?

– Не уверен.

– Что ж, быть добрым – значит устранять все препятствия на пути тех, кого любишь и кто в тебе нуждается.

– Ясно.

– Я сам всегда был таким препятствием, – закусив губу, пробормотал Джонни, – но сейчас полегчало. Спасибо за понимание. А теперь я должен идти.