Из отрубей и водянистого молока, которое поставляли с засушливых земель фермеры, Питер замешивал кисловатое месиво. Он же откармливал цыплят и, когда приходило время, забивал их. Роуз даже смотреть на забой не могла, не могла и не смотрела. Чтобы не слышать чудовищных воплей, она уходила в дом, закрывала двери и окна, а иногда даже принималась петь, затыкая уши, пока Питер спокойно отлавливал куриц, загоняя их в угол птичника. Курицы понимали, что последует дальше, и Роуз знала, что последует дальше, потому она затыкала уши и начинала петь.

Считая этот способ гуманнее и надежнее топора и колоды, Питер сворачивал курицам шеи. Резко схватив птицу, он поворачивал запястье – и, пару раз встрепенувшись, обезглавленная курица падала на землю. Тушка дергалась в конвульсиях, подпрыгивала и хлопала крыльями, а оторванная голова пораженным взглядом смотрела на собственное трепыхавшееся тело. Лишь тогда смыкались веки на курином глазу, когда тушка успокаивалась и валилась замертво – и все было кончено, все было кончено. Ни разу Питер не запятнал свою чистейшую рубашку брызгами крови: оттачивал сноровку, будто готовясь к будущей карьере. Когда тушки были ошпарены и ощипаны, а остатки перьев опалены, курицы воспринимались уже не как живые создания, а как еда, и Роуз могла приступить к жарке.

Все было готово к приезду ковбоев. От бармена, говорившего с одним из Бёрбанков по телефону, Роуз узнала, что им понадобятся двенадцать кроватей и курица на ужин. Чтобы освободить комнаты, хозяйка принесла свою раскладушку на кухню, а Питер перебрался в мельничный амбар, поближе к отцовским книгам. Все было готово к приезду, даже тщательно заточенный карандаш лежал рядом с книгой учета. «Боже, а что, если Бёрбанки будут приезжать сюда каждый год, а за ними подтянутся ковбои и с других ранчо?.. Ох боже!».

Питер редко улыбался кому-нибудь, кроме матери.

Как же воспряли духом, приблизившись к Бичу, молодые ковбои! Местные земли были населены чуть гуще, и зоркий глаз еще с дороги мог зацепить крыши домов и амбаров на крошечных ранчо. Сквозь стадо, распугивая скот, пробирались редкие автомобили, и волы обступали похожие на скалы машины, словно поток, огибающий камни. Рисуясь перед водителями и пассажирами, молодые погонщики пришпоривали лошадей, и те, как безумные, шарахались и вставали на дыбы. Глядя на них, Фил ухмылялся. Вот же юные болваны! По правде, Фил любил своих ребят. Да, им и не сравниться с ковбоями прошлого, да, им и далеко до Бронко Генри, но из тех, кого можно найти сегодня, они определенно лучшие. Здесь уж Джордж прав как никогда – нужно идти в ногу со временем, смириться с автомобилями и рекламными вывесками, что висели теперь на каждом столбе, на каждом заброшенном амбаре или сарае. Раз уж женщина открыла свое заведение, больше им не придется брать пайки от миссис Льюис на вечер в Биче. На самом-то деле Фил был совсем не прочь разделаться с хорошим ужином из жареной курочки, и живот его издал мощный оглушительный рев.

Практически всегда в баре удавалось встретить старожилов, еще не забывших, какой была страна раньше, потрепать с ними языками и пропустить по стаканчику. Фил любил угощать друзей выпивкой и наслаждался тем, как с приездом Бёрбанков город целиком оказывался в их распоряжении. Всяческий сброд вроде железнодорожников-мексиканцев, даже не говорящих по-американски, тупиц фермеров с засушливых земель и пастухов-овцепасов с северных окраин города не решался приближаться к ковбоям и держался от бара на почтительном расстоянии.

Если что-то Фил и ненавидел, так это пьянство, глубоко оскорблявшее его обостренное чувство приличия и благопристойности. То, как выпивоха цепляется за тебя, чтобы устоять на ногах, как вянут уши от его бессвязной речи. То, каким он становится самодовольным и как много о себе воображает. То, как ты его оскорбляешь, шпыняешь, делаешь с ним что хочешь, а он все равно разглагольствует. Как-то раз, пару лет назад, вспомнил Фил, он стоял у этой самой стойки, наслаждался атмосферой, и вдруг в салун ввалился один такой персонаж и выставил себя на посмешище. Конечно, Фил сам был не против опрокинуть стаканчик-другой. Но чтобы вот так, Господи Иисусе!

Представьте, двадцать миль вы гнали скот, добрались наконец до салуна, а там дебоширит такой горластый щенок. По-хорошему, конечно, таких следует выгонять из бара. А если нет, что делать? Фил сразу понял, что это за малый, с самого начала, когда тот только переехал в Бич – сколько ж лет прошло с тех пор? На него и прежде жаловались, просто так вышло, что раньше Фил его не трогал. Что ж, одного раза вполне достаточно!

В другой приезд один пьяница-пастух притащил в бар сучью собаку, а Фил терпеть не мог, когда животные сидели вместе с людьми. Собака сопела в ногах и глазела, уставившись на разинутый рот хозяина, а болван все уши прожужжал о том, какая она умная, какая быстрая, верная, доверчивая и любящая. «Псинка эта для меня ну просто как жена», – заливал пастух, еле держась за барную стойку. «Не удивлюсь, если она ей и станет», – сухо заметил Фил, но пастух как ни в чем не бывало продолжил пороть свою чепуху. Впрочем, пьянчугу выставили, в салуне воцарилась благодатная тишина, и Фил облегченно вздохнул.

Хотя удача не всегда бывает на твоей стороне. Однажды в баре ему довелось встретить тупицу, который перед кучей народа – и прежде всего перед самим Филом – распинался о, прости, Господи, цветах. Бедняга Фил конкретно влип с этим городским сумасшедшим. Как мог, он пытался объяснить пьянчуге, что ему здесь не рады. А потом – что ж, ну а какого черта! «Не стал бы я так…» – сказал тогда Джордж. «Конечно, не стал бы, – воскликнул Фил, – тебе же не пришлось его выслушивать!»

По части сочувствия старине Джорджу не было равных. Сколько же надо сочувствия, размышлял теперь Фил, чтобы решиться отобедать и переночевать у этой женщины? Насколько же надо жалеть слабоумного пьяницу, повесившегося здесь пару лет назад? Вот чокнутый!