– Ничего не могу поделать со своими корнями, – пожала плечами Мара, тряхнув копной кудряшек, и потянулась к кофейнику. Несколько коричневых капель выплеснулись наружу и больно обожгли ей пальцы, но она сделала вид, что не заметила этого. На тарелке перед ней лежало подобие отельного завтрака: белковый омлет-пуляр, пара свежеиспечённых круассанов с клубничным джемом и фрукты.

– В честь чего такие яства? – с приятным удивлением в голосе спросила Мара. Очередной многозначительный взгляд матери в ответ – на этот раз слишком уставший, чтобы пристыдить дочь и обвинить её в недогадливости.

– Родная дочь половину лета провела неизвестно где. Почему бы не порадовать её по приезде, чтобы у неё не возникало желания так часто уезжать?

Маре было настолько непривычно слышать сантименты из уст матери, что ей даже стало неловко за то, что вечером ей вновь придётся её покинуть. Разумеется, эмоции не могли не отразиться на юном пусть и благородном, но артистичном лице. Это не ускользнуло от взгляда пани Доновска.

– Я чего-то не знаю, Маржана? Ты ещё куда-то собираешься?

– Как бы тебе сказать…

– Говори как есть, как же ещё.

– Собираюсь на вечеринку, на которую меня пригласили ещё в мае. Не сказать, что я горю желанием идти, но мой долг обязывает…

– Да сколько можно, в конце-то концов! – неожиданно взорвалась пани Доновска, будто облитая до этого момента бензином и выжидавшая, когда Мара чиркнет спичкой. Та вжалась в спинку стула, испуганно и беспомощно хлопая ресницами.

– Что можно, мамочка?

– Жить ценностями этого человека! Человека, не вложившего в тебя ни копейки, ни минуты своей жизни, своего «драгоценного» времени! Он бросил нас, оставил на произвол судьбы и ни разу не дал о себе знать, не поинтересовался нашей жизнью, а ты из года в год продолжаешь мнить его богом и превращать его принципы в истину последней инстанции…

Речь шла об отце Мары. Если на свете существовал самый немногословный, загадочный и закомплексованный человек, то её отцу можно было смело присвоить это звание. Казимир Доновска родился в Лодзи в семье поляка и украинской иммигрантки. Когда ему исполнилось двадцать, он оказался проездом в Варшаве, куда по счастливой случайности заглянула группа туристов из России. В группу входила, конечно же, и мама Мары, Полина, к тому моменту заканчивавшая филфак МГУ и усиленно рвавшаяся за границу на ПМЖ. Немногословный, апатичный, но местами привлекательный юноша почти сразу обратил внимание на броскую блондинку, единственную из всей группы блиставшую в короткой юбке, на высоких каблуках и с начёсом на голове. Об этом он не преминул сообщить самой Полине, стоило ей отстать от одногруппников и экскурсовода, с трудом ковыляя по брусчатке на своих нереальных шпильках. Красотке такое внимание явно польстило, а перед глазами замаячила соблазнительная перспектива выйти замуж за иностранца и уехать в столь желанную для неё «заграницу». В результате девушка вцепилась в Казимира мёртвой хваткой, принявшись окучивать всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Сам Казимир больше молчал, чем говорил – только шёл рядом и буравил её своими миндалевидными серыми глазами, которые унаследовала Мара.

Полина не поехала с группой обратно в Москву, оставшись в Варшаве. Казимир последовал её примеру. Однако, даже расписавшись, они приняли решение поехать в Россию, хотя бы на первое время, ведь Полине, как ни крути, нужно было закончить институт. Ещё бы – родители вложили в неё столько сил, столько времени, чтобы их драгоценная дочурка смогла-таки вырваться из провинциальной дыры и обеспечить себе достойное будущее! Став супругой пусть и не чистокровного, но поляка, она решила сделать из себя польку. Девичья фамилия сменилась на фамилию мужа – Доновска, а простая и понятная Полина – на странную Паулину.

«Первое время» в России затянулось для четы Доновска надолго. Наступили девяностые, жить было особо не на что, не то что ехать в Польшу. Работы практически не было, а тут ещё случилась Маржана, которой никто не ждал, но которой все несказанно обрадовались. Маржана, или Мара, как её стали называть в кругу семьи, росла практически в бедности, но купалась в родительской любви и заботе. Вернее, словесно её больше выражала Паулина, носясь с единственным ребёнком как с писаной торбой, в то время как Казимир молча смотрел на дочь, а перед сном подтыкал одеяло и целовал в лоб. Казалось, уже тогда по его взгляду можно было понять, что в голове его зарождались не самые радужные мысли.

Однажды холодным пасмурным утром Маржана и Паулина проснулись, а Казимира не было. Как и его вещей. Единственное, что он оставил после себя – корявую записку (за всё время проживания в Москве и брака с русской девушкой он так и не научился ровному почерку), в которой просил прощения, а также умолял никого не винить в своём уходе, кроме него самого. Добавил, что семейная жизнь, да ещё на чужбине, не для него, потому ему нужно уйти на поиски себя. Когда он вернётся с этих поисков и вернётся ли вообще, в записке не уточнялось.

Тем самым утром в Паулине что-то надломилось. Она стала другой. Из сельской простушки, хохотушки и заводилы она превратилась в холодную, надменную, манерную светскую даму с ярко выраженной ненавистью ко всему польскому. С того дня разговоры на польском языке и упоминание даже имени отца всуе в доме были запрещены. Маленькая Маржана решительно не понимала, что происходит. Куда делся папа, и почему нельзя было даже спрашивать о нём? Пани Доновска была непреклонна, не внимая ни слезам, ни мольбам дочери.