Он перевел взгляд за мою спину, я обернулся и увидел в углу светелки иконостас. Возможно, из-за того, что он был укрыт пожухлыми березовыми ветками, я его сначала не заметил. По привычке сощурив глаза и таким образом удесятерив силу зрения, я среди образов Святой Троицы, Спасителя, Божией Матери и апостолов обнаружил икону кисти Брагина с апокрифическим святым туманного происхождения. Отец Леонид перехватил мой взгляд. Он слегка смутился.

— Терпим это, с позволения сказать, художество, потому что церковь наша поддерживается и существует благодаря вашему деятельному участию, господин Сапега. Подчиняюсь. Если бы не вы, от церкви давно остались бы рожки да ножки. Дачники в церковь не ходят, а местные либо вымерли, либо перебрались в город.

— Сегодня же я заберу у вас эту… картинку.

Отец Леонид просиял.

— Вот спасибо! — сказал он и тут же смутился: — Простите…

— Вера! — воскликнул он спустя минуту, грозя кому-то перстом. — В вере человек находит критерий для правильного распознавания истинного от ложного, должного от мнимого, доброго от злого. А через это человек научается устраивать свою жизнь со счастьем для себя и с пользой для других, с развитием в своих ближних и в себе сторон характера добрых, светлых, радостных. И жизнь в вере в Бога всегда получает покой и удовлетворенность, или, по Апостолу, «правду, мир и радость о Духе Святом»… Что всегда почиталось целью и смыслом жизни вообще? С самого начала своей священнической деятельности я считал своим долгом помочь людям осмыслить, верно понять и определить жизнь человеческую вообще. Только при свете религии человеку становится ясным весь этот мир как в целях его бытия, так и в его конечных результатах. И сам человек находит в нём свое определенное место и…

— …и устанавливает надлежащие отношения к природе вообще и к себе подобным существам в частности, — с усмешкой продолжил я за него. — Я же говорил, что неплохо подкован. Вы только что сказали, что человек научается устраивать свою жизнь со счастьем для себя и с пользой для других. Вы предлагаете мне втиснуть себя в рамки, в то время как я только и думаю, как бы из этих рамок выломиться.

Священник посмотрел на меня с укоризной.

— А чего бы вы хотели больше всего?

— Пока жив — покоя. А после смерти — тоже покоя и вечной жизни в раю. А в рай, утверждает ваша церковь, может попасть лишь верующий. Помимо этого верующий должен быть крещеным. Причем — по-православному. Всем же остальным, то есть католикам, мусульманам, атеистам и язычникам, место в аду. А как же быть тем, кто в силу обстоятельств не был приобщен к православной церкви и кто родился в государстве, где религия была почти под запретом? В чем вина этих людей, к числу которых принадлежу и я, почему им-то путь в рай заказан? Вот он, ваш фальшивый идеологический костяк, вернее, оселок, на котором держится ваша вера в бога. А как же милосердие? Где то добро, о котором талдычите вы, православные священники?

Лицо отца Леонида стало наливаться малиновой краской. Он смотрел на меня с изумлением и молчал. А я уже не мог остановиться.

— Всегда были люди, которые не верили в бога, но совершили столько добрых поступков, сколько и не снилось вашим святым. Почему же им не дарован вечный покой, почему вы отказываете им в жизни на небесах?

— Да воздастся каждому по вере его! — выкрикнул отец Леонид и поднял руку.

— Да бросьте вы! Надо полагать, Господь мудрее всех церковников, вместе взятых. Если мы верим в Его милосердие, которое безгранично и мудро, значит, прав тот, кто утверждает, что вечный покой дарован и тем, кто в Бога не верует. Единственное условие — надо прожить свою жизнь так, чтобы «умирая, мог сказать: самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее». Можно по-разному относиться к убеждениям человека, написавшего это, но сказано очень сильно. Как было бы прекрасно, если бы достойно прожитая жизнь стала автоматическим пропуском в райские кущи! Но нет! Шиш с маслом! — бушевал я. — Без документа, что ты православно верующий, туда тебя ни за что не пустят!

— Пропуск в рай дает не церковь, а Создатель. О, Господи! — отец Леонид схватился обеими руками за голову. — Что это я говорю?!

И тут черт дернул меня спросить:

— Кстати, отец Леонид, а как вы стали священником?

Глаза его беспокойно забегали. Тем не менее он твердым голосом ответил:

— Чтобы стать священником, надо окончить духовную академию.

— И вы?

— Я ее окончил.

— А до этого?

— Надо окончить духовную семинарию.

— И вы?

— Я ее окончил.

— А до этого?

Отец Леонид долго утюжил ладонью бороду и наконец выдавил из себя:

— А до этого я окончил адъюнктуру Военно-политической академии имени Ленина.

Вот тут меня пробило, что называется, до основания! Помнится, Корытников рассказывал о каком-то своем сослуживце, который переквалифицировался в служители церкви. Не об отце ли Леониде он говорил?

— Тогда вы, наверно, знали моего приятеля Корытникова? — спросил я.

— Да, я был знаком с рабом божьим Павлом Петровичем Корытниковым. Но я давно потерял его из виду. Не знаю, жив ли он…

Я чуть было не ляпнул, что Корытников сгорел на пожаре.

— Жив, жив, что ему сделается, — соврал я.

Воспоминание о пожаре подсказало мне, что неплохо бы вызвать из райцентра пожарную машину с выдвижной лестницей. Для подстраховки. У меня, кажется, снова появился страх высоты: при мысли, что мне придется забираться на церковный купол, у меня пересохло в горле.

— Простите, отец Леонид, у вас нет водки? — спросил я.

— Как не быть! — блеснул заигравшими глазами священник. — Вам какой? «Столичной», «Московской», «Посольской»?

Что делает с человеком спиртное! Водка, застолье — основа всего сущего на российской земле! Завязываются любовные отношения, возникает дружба, принимаются важные решения, устраиваются судьбы! Стоит посидеть с незнакомым человеком час-другой, и вот вы уже приобрели друга на всю жизнь!

И действительно, спустя короткое время наши отношения значительно потеплели, и мы заговорили нормальным человеческим языком: то есть перешли на «ты» и стали употреблять крепкие выражения.

— Так есть Бог или нет? — спросил я. А что я еще мог спросить?