Она замолчала, едва заметно покачиваясь.

– Отец?! – проговорил Акрион с ужасом.

Фимения с трудом кивнула.

– Бросил факел в сарай, рядом со мной. Там везде было сено, сено было… Сено, сено, сено…

Снова этот жест: руки на плечах, стиснутые пальцы.

– А потом захлопнул дверь.

Акрион длинно выдохнул. «Не может быть, – подумал он. – Отец… Как же это?»

– Я встаю, а всё плывёт перед глазами, – продолжала Фимения. – И дым. Едкий такой. И огонь уже… Навалилась на дверь. «Батюшка, кричу, батюшка, отопри!» А он, слышу, Артемиде молится. Потом дышать нечем стало. Огонь заревел. Ревел, ревел. И я кричала…

Она подтянула колени к груди, обхватила руками, спрятала лицо. Волосы рассыпались блестящим чёрным плащом.

– Артемида велела отцу принести тебя в жертву? – медленно повторил Акрион. – Зачем?

– Не знаю, – сдавленно сказала Фимения. – Он что-то ещё пел про дождь, про милость богов. Наверное, очень хотел, чтобы Панафинеи прошли, как надо.

«Обычно боги стараются не вмешиваться в дела людей, – вспомнил Акрион слова Кадмила. – Но бывают случаи исключительные».

– А дальше? – спросил он. Язык был словно из пеньки, неловкий и шершавый. Акрион пожалел, что в кувшине не осталось вина.

Фимения съёжилась ещё сильней, зарылась лицом в жреческие тряпки.

– Огонь, – еле слышно пробормотала она. – Везде. Дым. Волосы трещать начали. Кашляла, больно… Кричать не могла уже. Глаза, думала, вытекут от жара.

Акрион неуверенно протянул руку, коснулся её плеча. «Сейчас снова расплачется», – подумал он.

Фимения подняла голову. Лицо закрывали спутанные волосы, глаза припухли от слёз, но она улыбалась. Акрион с трудом подавил желание отдёрнуть ладонь – такой неуместной и пугающей была улыбка сестры. Как у мертвеца.

– А потом Аполлон меня спас, – произнесла Фимения радостно.

– Аполлон?

Она мелко закивала:

– Сразу поняла, что это он. Вышел из огня. Такой прекрасный юноша, самый красивый на свете. Взял на руки. И перенёс сюда. Вот я в сарае горю – а вот здесь. Вот горю – а вот здесь. Представляешь?

Улыбка её становилась всё шире, и нравилась Акриону всё меньше.

– Фимула, – он, не задумываясь, назвал её детским прозвищем. – Это всё ужасно, но ты уверена, что отец...

– Да как ты ничего не помнишь?! – закричала вдруг она, сбросив его руку.

В тот же миг ударило воспоминание. Точно молотом.

Ночь.

Крики.

Пламя до небес.

Мать хрипло воет, как собака, которой отрубили лапу. Мечется, рвётся в огонь. Её хватают, держат. Стражники суетятся, передают по цепочке гидрии с водой из колодцев, но Гефестово детище поглощает влагу без ущерба.

Отец… где он? Почему не командует, почему не гасит пожар вместе со всеми?

Фимения глядела в упор. Больше не улыбалась. Глаза были блестящие и злые – две чёрные ядовитые ягоды.

– Теперь вспомнил, – сказал Акрион. Говорить было почти больно. – Огонь унялся под утро. Всё сгорело, остались только стены. Крыша рухнула. Дым шёл густой. И пахло…

Она смотрела требовательно, ждала, что он скажет дальше.

– В золе нашли кости, – Акрион сглотнул. – Мать их брала, кричала, прижимала к себе. Вся чёрная от пепла. Еле отняли…

Фимения медленным, неохотным движением убрала волосы с лица.

– Феб подменил тело, – сказала она глухо. – Взял меня с собой, а на моё место положил другую девушку. Вот её, другую, вы и нашли.

Оба замолчали. Курос Аполлона безмятежно смотрел в стену поверх их голов.

– Но почему отец... – начал Акрион. – Зачем? И как он мог?

Фимения вдруг усмехнулась.

– Ты его тоже не особо помнишь, да?

– Смутно, – признался Акрион. – Я же говорил: детство вспоминается, но с трудом. И не всё сразу.

Сестра встала с топчана. Заплела волосы в небрежный узел, опустилась на колени перед курильницей. Пошевелила угли, положила сверху прозрачный слиток ладана. Нежный, поплыл по келье дым.

– Тогда слушай, – сказала она, не оборачиваясь. – Наш род проклят. Когда-то праотец Пелон оскорбил богов. Те в наказание решили наслать на него и на его потомков приступы безумия. Родовое проклятие Пелонидов – страстный гнев.

– Страстный гнев, – повторил Акрион и тут же понял. – Вот о каком припадке ты говорила!

– Да. С отцом бывало такое и раньше. Он очень… переживал из-за Панафиней. Из-за непогоды. Неделями не находил себе места. Думал, что праздник не угоден богам. Думал, что всё из-за него. И в конце концов нашёл выход.