– Готово? – спросила вдруг Фимения, да так близко, что Кадмил, вздрогнув, едва не свалился с крыши.

– Готово, госпожа Имеда, – пробубнил Гигес. – Ножик... И чаша... Вот.

– Хорошо. Побудь здесь.

«Смерть и кровь!! Гигес, не слушай её, выйди вон!»

Защёлкало, высекая искры, огниво. Кто-то дохнул через сжатые губы, раздувая, верно, огонь в курильнице. Зажурчала вода. Звякнул металл.

Фимения запела:

О, Артемида, светлейшая из богинь,

Светоч небес и земли, сиянье луны и солнца,

Пчел и медведиц владыка, дев защита святая,

Ты изменяешь судьбы, зло становится благом.

Пауза. Странное шипение – ши, шши, шшши... Будто железная змея ползёт по камню.

«Точит нож, – понял Кадмил. – Вот дерьмо».

В правой руке – справедливость, в левой руке – доброта,

Лик твой – жизни покой и благополучие.

Как хорошо молиться тебе, как прекрасно тебя окликать!

Взгляд твой – сердечная нега, слово твоё нерушимо!

Снова полилась вода. Легко представить: Фимения наклоняется над бассейном, наполняет водой жертвенную чашу, делает шаг к алтарю...

Кадмил чуть слышно застонал. «Давай, – мысленно воззвал он к Акриону. – Сообрази что-нибудь. Какой-то знак, уловка, всё, что угодно!»

Прими, Артемида, кровь, что прольётся сейчас,

Кровь твоей жертвы на алтаре твоём...

– Стой!

«Неужели придумал что-то?!» – Кадмил зажмурился в ожидании.

Акрион – голос был слышен громко, точно он был совсем рядом – пропел по-эллински, срываясь от волнения на речитатив:

Собака сказала кошке: не злись, сестрица!

Давай-ка больше не будем с тобой спорить.

Мы же родные, идём поскорей мириться.

Лучше нам навсегда позабыть о ссоре.

Он осёкся и резко выдохнул, будто воздух стал слишком тяжёлым, чтобы дышать.

«Старая детская песенка, – подумал Кадмил. – Только слова вроде бы не те. Кажется, там было «мы же соседи». Да, точно, помню. Тогда, в Коринфе... И Мелита пела. Зачем он?..»

Ему отчего-то стало холодно, хотя ночь по-прежнему была тёплой, как козья шкура. Он крепче закутался в лидийский плащ и вдавил в ухо волшебную горошину.

Плескалась вода. Тихо звенел металл: словно кто-то держал ритуальный нож у кромки серебряной чаши, и рука, в которой был клинок, мелко-мелко дрожала.

– Гигес, – позвала Фимения еле слышно. – Эллин одержим демоном. Мы все в опасности.

Грузные, нерешительные шаги. Испуганный голос:

– Госпожа...

– Ты касался его? – спросила жрица уже громче. – Касался? Не лги мне!

– Госпожа Имеда, – жалобно загнусил Гигес, – я ведь только его привёл...

– Ты осквернён, дурак! – закричала Фимения так, что у Кадмила заложило в ухе. – Осквернил себя прикосновением к демону! Ступай прочь! Читай литанию Артемиды десять тысяч раз! Только я могу находиться рядом с этим нечистым, и, пока не закончу, никто не должен сюда входить! Понял? Беги!!

Зашлёпали, удаляясь, по камню огромные сандалии. Проскрипела и хлопнула дверь: бах!

Эхо заметалось в пустоте жертвенного зала: ах, ах, ах...

Замолчало.

Фимения негромко пропела:

Ответила кошка собаке, вся злая-злая:

Не приближайся, не то разорву когтями!

Акрион подхватил – казалось, что он поёт, улыбаясь:

Но, если мы подеремся, сестрица, знаю,

Поранимся больно, а то и ноги протянем!

Звякнул брошенный на пол нож. Фимения произнесла, как простые стихи:

Врагами были – друзьями навек стали.

Забыли беды, живём, не зная печали.

– Радуйся, сестричка Фимула, – сказал Акрион.

– Это... это точно ты? – враз охрипшим, низким голосом.

– Я, – Акрион сдавленно усмехнулся. – Знаю, говорили, что я умер, но... про тебя говорили то же самое.