Юные участники Карусели, едва держась в седле от усталости и пережитого радостного волнения, разбились по двое и стали теснить Люсьена, осыпая его градом насмешек и издевательств. Тепло старинной дружбы бесследно исчезало в холодном дыхании королевской опалы. Люсьену случалось видеть публичное унижение бывших фаворитов. Он тщательно выстраивал свою жизнь так, чтобы это не выпало ему на долю. Ныне все усилия, стоившие ему неимоверных трудов, пошли прахом.

Его величество осадил коня, заметив, как обошелся шевалье с пленниками. Он безучастно скользнул взглядом по Иву, по Мари-Жозеф и наконец перевел глаза на Люсьена:

— Вы все лишились рассудка.

Занималась заря. Голос короля звучал измученно, точно у дряхлого старца.

Люсьен и Ив ехали без седла на упряжных лошадях; руки им развязали по приказу короля. Совершенно обессилевшая после борьбы со своими преследователями, опутанная сетью, Шерзад зловеще, монотонно гудела, изливая свою скорбь и пугая коней и всадников. Мари-Жозеф везли в охотничьей колеснице. Гепарды, задевая ее плечами и рыча, терлись о ее мокрые юбки, словно кошки. Один уселся на задние лапы и принялся пристально смотреть на нее, не сводя глаз с окровавленного корсажа.

Возвращение в Версаль длилось целую вечность; возвращение в Версаль длилось одно мгновение. Преодолевая изнеможение и отчаяние, Мари-Жозеф лихорадочно обдумывала планы бегства. Стараясь подражать Люсьену, она держалась горделиво, с достоинством, не склоняя головы. Ее посещали замыслы, один другого фантастичнее и нелепее. Вот если бы незаметно спустить со сворки гепардов… Они испугают коней, кони понесут, сбросят всадников… Но гепарды с таким же успехом могут перегрызть ей горло или, когда мушкетеры бросят жерди, на которых несут сеть, кинуться на Шерзад. Вот если бы столкнуть наземь возницу, схватить вожжи и унестись… Но Шартр и Лоррен вмиг ее догонят, туповатым зебрам не под силу состязаться с их сильными боевыми конями… Какие бы планы спасения ни выдумывала она в своих фантазиях, сохранить жизнь Шерзад мог только Аполлон, спустившийся с небес на своей рассветной колеснице. Даже если бы ей удалось спастись, Люсьен и Ив все равно оставались в руках карусельных всадников.

«Мы потерпели поражение, — размышляла она. — Шерзад обречена. Ради меня Люсьен вступил в заговор, цели которого не разделял, и чем это для него кончилось?»

Нарушая правила приличия, она отерла слезы рукавом: пусть ее тюремщики думают, что виной тому — дорожная пыль.

Внезапно спину Люсьена охватило пламя.

Он застонал и вцепился в гриву лошади. Шпага чуть было не выскользнула у него из рук. На миг он забыл обо всем на свете, кроме пронзительной, нестерпимой, всепоглощающей боли. «Если не шевелиться, — решил Люсьен, — то, может быть, я не упаду, не выроню шпагу, не лишусь чувств».

— Месье де Кретьен, — прошептал Ив, — вам плохо?

— Не трогайте меня, пожалуйста.

— Вы так побледнели.

— Это модно, — откликнулся Люсьен.

Ив замолчал, и Люсьен испытывал к нему за это благодарность. Вдоль его спины бушевало пламя, жестокое, неумолимое, страшнее любой муки. Если бы его пытали, он мог бы отречься от своих убеждений, признаться в несовершенном преступлении или принять любую религию, и пытку прекратили бы. Но когда столь коварно предавало его тело, ничто: ни вино, ни водка, ни чувственные наслаждения — не могло умерить боль.

Кавалькада медленно двинулась в сторону Версаля, мимо Большого канала, мимо фонтана Аполлона, по Зеленому ковру, унося русалку во дворец.

Люсьен достаточно пришел в себя, чтобы осознать, что означает выбор этого маршрута. Он не мог видеть лица Мари-Жозеф, но отдавал себе отчет в том, что и она это понимает.

«Выходит, — подумал Люсьен, — его величество вознамерился лишить русалку жизни».

Процессия остановилась у северного крыла дворца. Ив спешился и, не чувствуя онемевшего тела, обошел свою лошадь. Люсьен схватился за гриву своей упряжной лошади и соскользнул на землю, прежде чем Ив успел до него доковылять. Люсьен тяжело оперся на трость, с трудом переводя дыхание.

Он даже не мог претендовать на почетное боевое ранение. Ни когда повозка разбилась, накренившись у моста, ни когда его тряской трусцой везла упряжная лошадь, он не получил ни царапины. Но для того чтобы боль, не оставлявшая его ни на минуту, превратилась в огненную пытку, не требовались никакие внешние раздражители.

Люсьен убедился, что провоцирует приступ, как правило, неудобство.

«А неудобство, — думал он, — может настичь нас в любой момент. Но надо признать, нынешний хуже некуда».

Король спешился и направился во дворец. Его спутники, сомкнув ряды, встали вокруг плотным кольцом. Места Люсьену они не оставили; его положение при дворе уже отошло в прошлое. Когда явилась стража, остальные придворные ускакали, даже не обернувшись и не удостоив его взглядом. Люсьен не мог винить их. Любой, кто осмелился бы его защитить, рисковал разделить его участь.

Стража окружила пленников и отвела в караульную Парадных покоев. Люсьен тяжело опирался на шпагу-трость и с трудом держался на ногах. Если бы мушкетерам не пришлось тащить Шерзад, он не вытерпел бы муки и потребовал бы внести себя в караульную на руках. Русалка, поникнув в сети, запричитала, словно плача по покойнику. Дотащив ее до караульной, мушкетеры поспешно бросили свою ношу и ретировались.