– Со зла такое или невзначай, а разница… разница в том есть?

– А то! – Кивала в ответ вишня. – Да ещё какая! Ты тут ненадолго, а я давно живу, всякое повидала. Малая нарочная обида страшнее большой да нечаянной. Мне ли не знать!

– Ну, так чего ж ты плачешься? – Удивилась осень. – Лось, небось, не со зла тебя, так-то.

– Без злобы. – Кротко согласилась вишня. – Но с умыслом. Мог по тропинке, а не напролом.

– Ой… Да он всего-то и хотел, что пройти…

– Знал, что может поранить, знал. – Вздохнула вишня, потирая колено.

Непечёное печиво поваленных стволов, щедро посыпанное сладкой снежной пудрой, потемневшее, подгоревшее слегка на пламени времени, возлежало вдоль звериных троп, загораживая их от нескромных алчных взглядов. Со тщанием отутюженные по ночам, они служили неявным проявлением очевидной, ясной для всех жизни. Тут было всё: перекрёстки и площади, проспекты и задворки, и даже рисунки на стене. Свободный от снега силуэт долго стоявшего за деревом оленя, проявление задумчивости или самолюбования, картинно зиял по-над стихающим снегопадом.

– И ведь улучил момент! – Сварливо, наперебой завидовали косули.

Не желая сеять по ветру недовольство, кабан ворчал себе под нос:

– Ну, а примятое ими во сне золото дикой ржи, оно как, не в счёт?!

Устроившись в неглубоком овражке, кабан наблюдал за не к добру развеселившейся синицей. Та, откупоривая уже не первую забродившую виноградину, небрежно вкушала содержимое, время от времени пускаясь, как во все тяжкие, в нервный неровный полёт. Жалобный внезапный свист ястреба издалёка, слегка привёл её в чувство, но вольный крик ворона сблизи, сквозь туман снегопада, оказался понятнее и верней:

– Не пора ли в дупло?!

– А и пора! Да не перепутать бы, – где чьё. – Бойко и непочтительно согласилась синица и взлетела низко над двойной строчкой мышиных следов, прямо по манжету дороги, в виду у зевающего по сторонам ворона.

Бледная кожа снега со щетиной травы. Чёрное от горя яблоко на ломкой ветке. Выплакало оно все глаза по лету, по осени… Неужто станет рыдать и по зиме?..

Вспоминая, чем наполнен, холодильник шумно сглатывал слюну в ночи. Это теперь на новогоднем столе, можно отведать всё, к чему манят призывно яркие картинки, намекая на то, что под их бумажными юбками нечто в высшей мере обольстительное. Хотя, в самом деле, один и тот же среднестатистический вкус единого, исключающую скорую порчу ингредиента, лишает необходимости обращать внимание на содержимое тарелки. Есть, что покушать? Ну и славно. То ли дело раньше: картошка, сало, огурчики, пирожки с капустой и яйцами, заливное, селёдка с лучком…

Когда нам было лет по тринадцать, родители разрешили встретить Новый год по-взрослому, совершенно одним, даже без бабушки, дремлющей над вязанием в соседней комнате. Мы сами добыли ёлку, отстояв длинную весёлую очередь у грузовика, тащили её до квартиры и на этаж, непоправимо пачкая смолой пальто. Праздничное дерево установили в ведро с песком, укутали ватой, натрясли поверх блёсток, чтобы было похоже на сугроб. Ветки нарядили бусами из разноцветных стеклянных трубочек и шаров, бумажными флажками, склеенными из старых предновогодних номеров «Мурзилки» 6 , а самую макушку украсили пятиконечной красной звездой, похожей на ту, которая светится изнутри над золотым циферблатом Кремлёвских курантов, и следит за наступлением Нового Года.

Пока девчонки, подвязав мамин фартук, возились в кухне с винегретом и картошкой, как заправские хозяйки, мы выдвинули в центр комнаты стол и натащили от соседей стульев, а когда подумали, что уже всё, на нас возложили ещё одну обязанность, – «достать чего-нибудь вкусненького». Чего именно, сказано не было, поэтому мы были неопределённо свободны, а если честно сказать, то совершенно растеряны, ибо обычно покупали то, «что мамка приказала».

Помню, как мы с Петькой Ивановым, соседом по парте и завхозом нашего класса, по прозвищу Пенёк, брели в растерянности по двору, пока нас не окликнула соседка с первого этажа, тётя Валя. Она попросила помочь донести её сумки до квартиры, а заодно поинтересовалась, чего это у нас такой кислый, не новогодний вид. Мы поделились с соседкой своим горем, дескать, девчонки наши, как царевны из сказки, послали купить «то, чего сами не знаем, что». Тёть Валя рассмеялась, выудила из сумки железную баночку и показала её нам:

– А вот такое вам не подойдёт?

На жестянке было красиво, как на уроке чистописания, выведено: «Селёдка в винном соусе».

– Чего ж лучше?! Ещё как подойдёт! – Подозрительно запыхтел Петька, и мы поехали через всю Москву за этой диковинной селёдкой. Тётя Валя подробно рассказала, где такая водится, она работала диспетчером в такси, и от шофёров узнавала, где что купить, и обо всём, что происходит в городе.

Надо сказать, что Петька был малым работящим, но ушлым и жадноватым, да предвкушение новогодней ночи, видимо, тоже подействовало на него.

– Слышь, Саныч, – теребил он меня за рукав всю дорогу, – селёдка на развес – рупь тридцать за кило, а тут – полтора и в два раза меньше. Надо брать две!

– А не много? – Сомневался я.

– Мало! Да за такие деньжищи, ещё как хватит! Это ж в в и н н о м соусе, чудак человек!

Незадолго до того, как девчонки позвали нас к столу, мы с ребятами, при свете спички в туалете, распили бутылку этого, и хотя ничего не почувствовали, но сочли себя вполне готовыми к проводам старого года и встрече нового. На двух маленьких тарелочках, слева и справа от центральной снежинки скатерти располагалось главное блюдо новогодней ночи – сельдь в винном соусе.