Мы знали, что Старый год принято провожать яблочным сидром, встречать новый – под пролитое на скатерть шампанское, посему, главное невиданно блюдо, – селёдка в винном соусе, которая обещала нам неведомые ощущения, была оставлена на потом. Девчонки отчего-то наотрез отказались пробовать «эту гадость», но с брезгливым любопытством следили за тем, как мы пережёвываем скользкие, солоноватые даже на вид, кусочки иваси.

Быстро проглотив свои порции, мы принялись ждать. Стрелки настенных часов уже во всю шаркали стоптанными тапками по первым минутам нового года, но ничего не происходило. Осторожный Пашка не спешил, зато мы, взорами, полными негодования, торопили тот кусок, который явно не лез ему в горло. Когда Пенёк, наконец, справился, то откашлялся и сипло, солидно пробасил:

– Странно, запаха не чувствую, но вижу! – И закинул в рот розовую помадку, чтобы отбить противный вкус рыбы.

Все за столом захохотали, подхватились и начали бегать, дурачиться у ёлки, осыпая друг дружку конфетти. Нам было так хорошо и весело, просто от того, что мы уже такие взрослые, и у нас вся жизнь впереди, и столько будет ещё этой селёдки… Ловить не переловить.

Nota Bene

В 1991-м году косяки иваси изменили пути миграции и перестали подходить к берегам СССР.

Отогревшиеся на печи мухи, путали день с ночью, и летали по комнате, задевая не на месте расставленные стены. Низкий гул соседского храпа тревожил, как нечаянно запертый меж рамами шмель. Ему в укор, ссыпался камнепад раскалённых топкой углей, – то лопались и распадались на равные кубики поленья.

И распахивалась сама собой дверца печи, рвалась на волю всею своей душой, а ты её – нежно, с уговорами, быстро-быстро гладишь по горячему плечику:

– Успокойся, милая, остынь… немного.

Сбрызнутый лаком мороза начёс травы в мыльной пене снега, сухо и кратко, мелкими деревянными бусами стучит на ветру, и, путаясь в его локонах, резвятся бельчата, мыши, – малыши… Их ещё не научили бояться друг друга. Рано им знать про то, кто кого способен съесть. Свалявшаяся под снегом трава, свидетель безысходности, промолчит про то, порадуется их невинным до времени забавам. Тут же, будто прошлогодние ненужные уже прописи, брошены кленовые листья, исписанные чёрной тушью то ли нолями, то ли восклицаниями.

Зелёный, в тон лишайника, дятел мерно морщит закатное кружево, сборит его в ламбрекен 7 , спешит закончить до того, как день задёрнет шторы. Луна, что подкралась незаметно, уже стоит на самом виду, примеряя парик облака. Сумеречный фейерверк ветвей, на фоне неба, не мешает ей, а те, полосочки из верхних сучков, – они и вовсе стройнят немного.

Припорошенная снегом опашка по-над лесом, подставляет холодную ножку, и, развороченная плугом земля, обнажает ледяные покатые камни… Увиденное тревожит покровы памяти, и на её поверхность выносит странное слово – «кирбульдик». «Камешек» – вот что означало оно в далёком… далёком?! – детстве. Обычный, пачкающий руки и рвущий карманы на бегу, но нужный зачем-то, очень. А вот – для чего именно, не припомнить никак.

– Всё очень плохо.

– Ты о чём?

– Оглянись вокруг! Ты совсем ничего не видишь? Не понимаешь, кто, как и чем живёт?

– Понимаю… наверное…

– Да ничего ты не понимаешь! Иногда так хочется, чтобы все дураки исчезли. Разом! В одну минуту, одну секунду, – только они, и никто больше!

– Я не могу тебе обещать, что всё устроиться подобным образом, в один миг. Хотя, в самом деле, оставшимся было бы нелегко ужиться друг с другом. Тут причина не в уме или его отсутствии, а, скорее, в себялюбии, которое есть не что иное, как забота об одном лишь самом себе, безо внимания к другим. К тому же, как определить, – кто достоин остаться? Нелегко держать чью-то сторону.

– В каком смысле?

– Я про добро и зло. Мне в детстве казалось, что можно быть той, решающей песчинкой добра, которая опустит чашу весов с нужной стороны. Впрочем, до определённого момента, на моих определённо было одно лишь хорошее: и слева, и справа. Но однажды…

Я прекрасно помню этот день. Скоро, совсем уже скоро, из-за очередного оборота календаря, сквозь тонкий, сокращённый грядущей праздничной датой листок буден, должны были выглянуть демонстранты с красными знамёнами и транспарантами, и наступит черёд долгой пешей прогулки с одного берега реки на другой, поиски своей колонны или искреннее гостеприимство чужой… Ой, да, полно, – бывали ли в те времена таковые?! В какую ни встань, куда не поворотись, – одни лишь доброжелательные улыбки навстречу, – родных, своих.

Предвкушать удовольствия седьмого дня ноября, мне не мешали ни пасмурная серая хмарь небес, ни грязь под ногами. Я топал в ненавистную музыкальную школу, вызывая своим радостным видом улыбки на лицах прохожих. Разумеется, как обычно, немного опоздал, но ясным солнышком закатился в класс и уставился в окно.

– Начинаем урок… – Трогая тонкими красивыми пальцами тетрадь на столе, заговорила Лидия Александровна, наш педагог по музыкальной литературе.

Семь лет тому назад, я сдуру записался в кружок по обучению игре на фортепиано, и с тех пор нет конца моим мучениям. Три года в доме культуры, потом поступление в муз школу, где и специальность, и сольфеджио, и хор. Учился я довольно посредственно. Если произведение мне нравилось, то, разучивая его, часами мучил соседей, подчас даже «забалтывая 8 » пальцы. Но так бывало редко. Задавали нечто, по чём не страдала душа, посему на экзамене я обыкновенно сбивался с нот, и доигрывал произведение, сочиняя на ходу своё.