Шрифт:
– Поди сюда, солдат.
Казак вздрогнул, точно его застали бог весть за каким проступком, и, вытянувшись по форме, замер.
– Ты, солдат, прости меня, - с трудом проговорил фельдмаршал.
Кресало сухо глотнул, посмотрел куда-то в поле, затем молвил тихо:
– Не судья я вам, ваше сиятельство. Если что и было промеж нами, пусть бог простит.
– Я часто бывал излишне суров с тобой, солдат...
– Так ведь служба - это не дружба...
– Гонял тебя по всем дорогам...
– На войне без этого не обходится...
– Излишне часто заставлял кровь проливать...
– Мы за бога, за веру нашу стояли, и тут уж, как говорится, потери не в счет.
Князь облегченно вздохнул, точно свершил самое трудное из всего того, что ему предстояло.
– По дому небось соскучился?
– А и то сказать, ваше сиятельство. Пора поля засевать.
– Ну и с богом, - как-то неопределенно, ни к кому особенно не обращаясь, выговорил наконец светлейший.
Тем временем вернулась Браницкая с иконой. Потемкин целовал голубого Христа, плакал, опять целовал, после чего утих, прижав его к груди. Казалось, засыпает, но вдруг он отчего-то вздрогнул несколько раз. Графиня Браницкая, кутаясь в теплую шаль, подумала про себя, что это хворь из него так выходит, но старый казак, дежуривший у ног князя, перекрестился и сказал:
– Отходит, слава богу...
– То есть как отходит?
– Ну, помирает то есть.
– Да ты что, глупая твоя голова, как можно!!!
Бросившись к светлейшему, она принялась его обнимать, целовать, затем, положив себе на колено его громадную голову, принялась дышать ему в рот, чтобы вернуть к жизни, и при этом истерически кричала:
– Нет, этого быть не может, мы этого не должны допустить!
– Оттяните ее от покойника, - сказал спокойным голосом казак.
– Бабы, они при смертях бедовые...
Конвойные стояли, не смея притронуться к графине, и тогда молодой Голицын, подняв ее на руки, понес к каретам. Браницкая вопила, вырывалась у него из рук, но Голицын был крепким, мускулистым, и его решимость подействовала на нее отрезвляюще. Через несколько минут, окончательно придя в себя, она сама вернулась к покойнику и, сев чуть поодаль, тихо, по-бабьи завыла.
Светлейший лежал, запрокинув голову, и своим единственным, теперь тоже незрячим оком все еще вглядывался в бесконечность звездного неба. Кресало, волею обстоятельств ставший свидетелем нелегкого прощания тела с духом, подошел к покойнику, положил его голову на подушку, сказав при этом:
– Нужна монета, чтобы глаз прикрыть, пока веко не остыло.
Они выехали из Ясс в такой поспешности, что трудно поверить, но ни у кого не оказалось при себе золотой монеты. Стали искать хотя бы серебро или медь - ничего, ни копейки ни у кого. И тогда молодой пастух, подойдя, протянул свою деньгу. Казак взял ее, прикрыл начавшее уже остывать веко, и скромный пятак, потерянный кем-то на обочине дороги и найденный молдавскими пастухами, лег на единственный глаз богатейшего и могущественнейшего из сильных мира сего.
Время шло, потрясенное случившимся, окружение князя пребывало в глубоком оцепенении, и единственным, сохранившим в эти минуты присутствие духа, был все тот же казак по прозвищу Кресало. Встав во фрунт у ног фельдмаршала, подождав, пока к нему пристроится остальной конвой, скомандовал:
– Честь!
Генерал Голицын обнажил шпагу, солдаты зарядили ружья, и два десятка выстрелов раскололи прохладное предутреннее небо. После чего казак скомандовал:
– Молитву!
Никого из духовенства не было, и Сарти, бесконечно любивший светлейшего, решил, что это его обязанность. Опустившись на одно колено и поцеловав икону спасителя, он театрально вознес руки к небу и принялся декламировать:
– О всевышний, всемилостивейший, прими душу нашего главнокомандующего, фельдмаршала, светлейшего князя Тавриды, графа священной Римской империи, гетмана Великой Булавы...
– Не надо так красиво, ваше благородие, - прервал его казак, - Сколько тут ни нагружай, все равно на тот свет приходим без чинов и наград. Перед богом все рядовые.
Сконфуженный Сарти поднялся и отошел. Старый казак, заняв его место, сложил на груди руки и обыденным голосом простого человека, свершающего свою ежедневную молитву, произнес:
– Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя...
Князь лежал неподвижно и, казалось, внимательно слушал молитву старого казака. Дух отмаялся, страдания улеглись, и лик осенился покоем христианина, исполнившего свой долг до конца.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Дань вечности
Паши и сей - и будешь правым.
Народное
...красота почти равноценна добру и
правде.
Ренан
А Днестр по-прежнему катит свои тяжелые холодные волны, точно мир еще не был отмечен тайной рождения и по нему не гуляла старуха с косой; точно дух наш не познал еще безбрежности слова, и рука не постигла радости деяния; точно мы еще не отправлялись за истиной вечной и не возвращались в который раз с пустыми руками.