– Тебя как величают, отче?

– Пафнутием, ваша светлость. Брат Пафнутий.

– Каково торгуешь?

– В храме не торгуют, ваша светлость. Так. Балуем копеечными свечками.

– Но за деньги, я полагаю?

– За деньги, ясно.

– Ну так чего мудришь! Все равно торговля.

Пока они выясняли принципы товарообмена, с колокольни опять донесся звон, но в притвор храма этот звон почему-то доходил во всей своей первозданной красоте. Монах, торговавший свечами, при каждом вздохе колокола чуть вздрагивал, прерывал себя на полуслове и осенял крестным знамением. Потемкин, считавший себя знатоком канонических служб православной церкви, спросил удивленно:

– Разве вечерня требует того, чтобы каждое слово колокола сопровождать крестным знамением?!

– Если речь стоит того, почему бы и нет?

– Тебе нравится ваш колокол?

– Больше жизни, ваша светлость.

– И давно ты его слушаешь?

– С тех пор как помню себя.

– А как ты полагаешь, - спросил вдруг светлейший, - о чем он ведет речь?

– О последнем долге христианина, ваша светлость,

– И каков последний долг христианина?

– По моему скромному разумению, - сказал Пафнутий, - наш последний долг - отдать земле то, что было в нас земного, и вернуть небесам то, что даровано было небом.

– Другими словами, тело - глине, дух - небесам?

– Именно так, ваша светлость.

Выждав паузу в колокольном перезвоне, Потемкин спросил:

– Но, брат Пафнутий, зачем об этом твердить так часто и с такой настойчивостью? Разве кому-нибудь удалось уклониться хотя бы на самое малое время от выполнения сего последнего долга?

– Уклониться, это верно, никому не удалось, но откладывать исполнение этого долга пытались почти все.

– И ты тоже?

– Аз есмь последний из грешных, ваша светлость.

Потемкин улыбнулся, вышел, сел в свой экипаж и уехал в отведенную для него резиденцию. В тот же день по случаю пребывания светлейшего в Чернигове было устроено празднество. Народные гуляния с показом малороссийских песен и танцев, катание по реке на лодках в сопровождении пасторальных мелодий, скачки, в которых участвовали все соседние губернии.

Вечером был дан бал во дворце губернатора, грандиозный бал с балетными и театральными представлениями, с цыганами и заезжими иностранными знаменитостями, но князь сидел понуря голову и был так грустен, точно все печали мира вдруг обрушились на него. Ни роскошный стол, ни танцовщицы, ни скачки, ни карточная игра - ничего его более не занимало. Единственная его отрада в тот вечер был богословский колокол, и, рассматривая бокал с вином на свет или заглядываясь на какую-нибудь черноокую красавицу, он вдруг восклицал:

– Но как можно заниматься великими деяниями, когда тебе твердят: тело глине, дух - господу!

По распоряжению губернатора во все время пребывания Потемкина в Чернигове звонили на Богослове. Потемкин слушал колокол непрерывно, с разных точек, на разных высотах, и, если звон хоть на минуту умолкал, потому что пономари, как известно, живые люди, князь тотчас же вопросительно смотрел на губернатора, губернатор вопросительно смотрел на градоначальника, и уже летят курьеры по каменным мостовым через весь город к Иоанну Богослову, чтобы выяснить, в чем дело.

Четыре здоровенных пономаря, поочередно сменяя друг друга, прозвонили почти сутки. В полночь встревоженные этим гулом горожане повысыпали на улицу, собрались вокруг богословского храма, глядели на колокольню и спрашивали друг у друга - что стряслось? Те, у кого было меньше веры и больше юмора, хихикали: "Должно, светлейший звонит сам по себе".

И он прозвонил, тот богословский колокол, он прогудел всю ночь и почти весь следующий день. И даже под вечер следующего дня, когда светлейший уже отбыл из Чернигова, с Богослова, по распоряжению губернатора, все еще звонили, потому что светлейший, покидая пределы, мог пожелать еще раз, на прощание, насладиться этим таинственным чудом.

И в самом деле! Отъезжающий князь каждые три-четыре версты останавливал поезд, выходил из дормеза и, став на обочину пыльной дороги, долго смотрел в синюю вечернюю дымку, на высокий крутой берег, откуда из-за стройной дружины туманно-сизых тополей выглядывали колокольни черниговских храмов. Потемкин стоял, большой и одинокий, на обочине проселочной дороги, слушал дальний, приглушенный полями звон, и слезы градом текли по его бледным, обвисшим щекам...

Но что такое? На одной из остановок, когда солнце уже опустилось за тонкую линию заката, но над полями все еще горели остатки долгого летнего безоблачного дня, светлейший, стоя на обочине дороги и глядя на все еще угадывавшийся в дальней дымке Чернигов, больше не услышал голоса черниговского храма. Ни печального, ни задумчивого, ни обыкновенного, ну совершенно никакого звона не было слышно.

– Да это же равнозначно оскорблению!
– завопил он.
– Разве так Потемкина провожают?!

– Може и звонят, но мы слишком далеко отъехали, - предположил кто-то.

– Я околдован тем звоном и не могу уже себя лишить того удовольствия... Как быть?

– Проще простого, - заявил никогда не унывавший Попов.
– Этот Чернигов - он же совсем обнаглел! Разве ему по чину такое диво!

И вот уже летит курьер обратно в Чернигов, и снимают в большой спешке с Иоанна Богослова колокол, грузят его со всеми предосторожностями на специальную платформу и отправляют на юг, следом за поездом светлейшего князя Тавриды. Осиротел, приуныл древний Чернигов, но что поделаешь! Покой маленьких городов стоит в прямой зависимости от покоя сильных мира сего, и тут уж, как говорится, не выгадывай, а то прогадаешь.