— Ну, терпи, — предупредила она мальчишку, — ты же сможешь!

Смочив водой край старой пеленки, она аккуратно начала протирать. Почувствовав влагу, Девятко вытаращил глаза и замолчал, но, тут же, залился снова, да так громко, что у Маши заложило уши.

— Ну чего ты орешь-то?! — пыталась она перекричать ребенка, — сейчас закончу!

Судя по всему, ему больше нравилось лежать мокрым, чем мыться. Маша кое-как закончила, обтерла покрасневшую попу малыша сухим углом и положила на новую пеленку.

— Все, все, — успокаивала она, — сейчас будет тепло.

Но, запеленать шустрого пацана оказалось делом не из простых. Она видела, что Аделя заворачивает сына как в кокон, с руками и ногами. У Маши так не получалось. Девятко дрыгал ножками, и как только она отпускала его, пеленка разворачивалась и он снова становился голым. Отчаявшись, Маша завернула ребенка по пояс, подвернув пеленку вокруг талии. Теперь держалось хорошо, но Девятко, который до сих пор вел себя смирно, категорически отказывался лежать. Он размахивал ручонками, следил за ними и вел себя очень возбужденно.

— Может ты есть хочешь? — вспомнила Маша, и двумя пальцами взяла со стола соску, — на вот.

Она засунула ребенку в рот край платка, и, на ее удивление, он принялся активно чмокать.

— Фу! — Маша не могла спокойно на это смотреть, вспоминая, из чего сделана соска.

Семейство Зайцев появилось тогда, когда Маша уже устала скакать с младенцем по маленькой комнатке. Стало совсем темно, и она испугалась, когда занавесь зашевелилась.

— А чего темно-то? — удивилась Аделя, — лучину б запалила!

Она чиркнула чем-то, появились искры, и лучила — тонкая щепочка, зажатая в металлический держатель, загорелась.

— Не спит? — спросила она у Маши, хотя прекрасно видела, что ребенок бодрствует.

— Нет, — сказала Маша.

— Дарёнка, ну-кась, возьми брата-то! — велела Аделя, — да перепеленай, а то наша девица, похоже, с небес упала, дитё запеленать не может.

— А она братку в твой платок завернула, — присмотревшись, сообщила Дарёнка, и Аделя ахнув, рванулась посмотреть.

— Да ты как же, а?! — гневно вскрикнула она, — как могла-то? Зачем взяла?

Маша растерянно смотрела на озлобленно-перекошенное лицо.

— Он… описался… — пыталась она объяснить, — а пеленок я не нашла!

— Вот дурья башка! — воскликнула Аделя, — вона лежит батькина рубаха старая, в нее и надобно заворачивать! Вот негораздая-то! Хороша пара нашему дуботолку!

Продолжая сердито ворчать, Аделя развернула сына, переложила в рубаху, на которую указала, и ловко спеленала. Почувствовав знакомое ограничение движений, Девятко замер, а спустя несколько минут спал.

Маша готова была бежать, куда глаза глядят от этих людей. Она чувствовала, что ею распоряжаются по своему усмотрению, считая, что она им обязана. Это пора было пресекать. Уходить надо ночью, пока все спят, иначе днем опять что-нибудь придумают.

— Завтра со мной пойдешь, — произнесла Аделя ей в спину, — может на торгу от тебя будет больше толку. Да иди поешь, пока спать не легли.

Набегавшись за день с ребенком, Маша, как только выдалась возможность, упала на кровать и, незаметно для себя, уснула. Она проснулась ночью. Лучина догорела и осыпалась в миску с водой. Очень хотелось в туалет. Маша нашла обрезки сапогов, которые ей от щедрости своей дала Аделя, и пошаркала наружу. Темная августовская ночь потихоньку светлела, значит времени было часа четыре утра. Маша почти бегом добралась до ближайших кустов, где тут туалет, она не знала, да и разыскивать его не собиралась. Возвращаясь обратно, она заметила повозку Зайцев, которую должны были охранять отец с сыном, и вдруг увидела какое-то движение у телеги. Неужели воры?! Подкравшись ближе, она услышала характерное поскрипывание, и догадалась, что Аделя с мужем нашли уединение. "Господи, они еще и умудряются "этим" заниматься, в подобных условиях!" — подумала Маша, и сделала шаг в сторону дома, как вдруг ее подхватили сильные мужские руки и повалили на землю. Она хотела закричать, но рот ей зажали ладонью. Маша отчаянно боролась, но мужчина был сильнее. Он ужом ввинтился между ее ног, Маша чувствовала прикосновение к своим бедрам горячей кожи и понимала, что это сейчас произойдет. В какой-то момент она открыла глаза, которые до сих пор были закрыты, и увидела, что над ней нависает ухмыляющийся Мокша. Он одной рукой зажимал ей рот, а другой копошился у себя в промежности.

— Ты что творишь, срамник?! — раздался голос Адели сверху, и Маша ощутила, как мать от души лупанула сына чем-то поперек спины, — ах, охальник, насилие вздумал творить?! Я тебе вот задам!

Она грозила Мокше кулаком, он испуганно кривил губы, как в тот раз, когда чуть не затоптал Машу копытами лошади.

— Чего ты орешь, дурная баба? — Михал вылез из повозки, поправляя штаны, — ну дала бы парню потешиться! Девка пришлая, безродная, кто за нее заступится?!

— Вот видит бог, дурак и есть, — сплюнула Аделя, — да эта девка может всем нам богатства принесет! Ты погляди на нее, она ж бела как снег! В поле не работала, рук не марала. Она с дитём сладить не может! Значит жила в довольстве, в богатстве. Вот оженим Мокшу, глядишь и жизнь у него заладится. Потом и будет объезжать ее, сколько захочет!

— А ты чего встала?! — прикрикнула она на Машу, — сама виновата, ходишь, подолом трясешь! Иди в избу!

Маша на дрожащих коленках побежала внутрь. В комнате, уткнувшись лицом в стену, она заплакала.

Утром разбудили рано.

— Вставайте, лежебоки, — привычным позывным разбудила их Аделя.

Они шли на торг. Идти нужно было долго, Маша начала прихрамывать, но, все же ее радовало то, что рана потихоньку затягивалась, и, хотя болела, но не пульсировала. Они перешли через мост, и вдруг Маша узнала знакомые очертания! Это же был тот самый торг, где они с Катой гуляли, в сопровождении Магнуса и близнецов! Ну да, вот ряды меховые, а вот и ювелирные!