Светозар не велел торопиться. Среди поезжан были и те, кто как Мал, подались за ним несмотря на раны, и Светозар уважал эту преданность. Ехали весь светлый день, останавливаясь на отдых и пищу днем. Ночную стоянку разбивали загодя. Не дожидаясь потемок, тщательно расставляли подводы и охраняющих, чтобы лихие люди, промышляющие в лесах, не застали врасплох. Впрочем, если таковые и были, они предпочитали не связываться с поездом, полным воинов, гораздо владеющих оружием. Маше даже нравилось это путешествие. Часто, чтобы размяться, она то ехала верхом рядом с мужем, то и вовсе шла пешком, держась за борт телеги. Теплая погода радовала, лес угощал поздними ягодами, умелые мужики доставали дикий мед, смеша товарищей с заплывшими от укусов лицами. Вечерами разбивали костры, готовили еду и пели песни. Все это было хорошо, если бы не тревожил Машу угрюмый и молчаливый Светозар. Предоставив Жене возможность спать в повозке, боярин спал вместе со всеми на улице, поэтому и поговорить-то по душам они не могли. Днем он ехал впереди отряда, разговаривал отрывисто, но, в основном, совсем не разговаривал, только отдавал приказы. Добавлял беспокойства и Мал. Ему бы отлежаться в покое, но сколько не убеждал Светозар преданного парня, тот упрямо мотал головой, закусывая губы от тянущей боли. Оставаться в Киеве он категорически отказывался. И теперь ехал на телеге, баюкая ноющую культю. На стоянках Маша, не слушая возражений, сама перебинтовывала друга, тихонько подбадривала его, но видела, что чем ближе они к дому, тем печальнее становился Мал. Наконец она не выдержала.

— Ну, чего ты киснешь? — подступилась с расспросами она к Малу, когда пришло время менять присохшую повязку. Мал старался не шипеть во время процедуры, но все же пару раз дернулся. Маша достала сундучок, сделанный специально для снадобий киевским мастером-краснодеревщиком. Сундучок был резной снаружи, а внутри оббит кожей и разделен на секции. В каждой секции стояла своя склянка, и Маша уже наизусть знала, что в какой налито. Цветава наготовила лекарств на дорогу, и научила боярыню, как самой готовить настои и отвары. Не доверяя памяти, Маша опять вела записи, однако, в этот раз не на кусках пергамента, а в специально сделанной для этого книге. Книга сама по себе выглядела произведением искусства. Обложки были выточены из тонких деревянных пластов, а внутри помещалась тетрадь из прошитых пергаментных листов. В дороге очень удобная штука.

Мал не хотел говорить. И вообще, после выздоровления в нем будто что-то надломилось. Стараясь развлечь раненого товарища, воины вовлекали его в разговоры, но Мал реагировал совершенно неадекватно, то агрессивно бросался на того, кто шутил беззлобно, то отказывался от еды, предпочитая в одиночестве бродить до полуночи, возвращаясь в стан когда все уснули. Маше это совсем не нравилось.

— Ничего, боярыня, — сквозь зубы ответил мужчина, — не беспокойся.

— Да как же не беспокоиться, если ты сам на себя не похож?! — Маша понимала, что разговор назрел, и надо тормошить молчуна, иначе беды не миновать.

— Зря я подался с вами, — тоскливо выдавил наконец Мал, — кому я нужен такой…

Маша всплеснула руками. Для нее мгновенно встало все на свои места.

— Вот уж не думала, что ты такой идиот, — выругалась она, и Мал заинтересованно поднял голову, он всегда так реагировал, когда слышал от Маши незнакомое слово. — Давай еще скажи, что Пламена от тебя откажется.

То, как он дернулся, доказывало, что Маша попала в самую точку. Именно это мучило его с того самого дня, когда он осознал себя живым и с горечью понял, что вместо почетных похорон ему придется жить калечным до конца дней.

— А зачем я ей?! — выкрикнул он зло, — чай не старуха еще, мужиков молодых сильных рукастых полно, найдет себе заступу. А с меня какой прок…

— Идиот, — припечатала Маша и покачала головой, — тронутый башкой придурок. Она тебя любит, понял?! Она ребенка от тебя родила, надеюсь, он не будет таким же тупым как ты. Да она тебя любым примет, и без рук, и без ног, лишь бы живой! А ты тут сопли распустил!

Мал прерывисто вздохнул, отвернувшись, провел здоровой рукой по лицу. А когда повернулся, Маша, до этого затаившаяся в напряжении, выдохнула с облегчением. Страшная серая пелена сошла с его взгляда, и он уже не выглядел равнодушным к происходящему. Да, ему по-прежнему было больно и страшно, но мрак, который пожирал его разум, отступил, и теперь можно было не бояться, что однажды утром они найдут молодца висящим на березе где-нибудь в глубине леса.

— Ты бы боярыня потише ругалась, — попробовал он пошутить, — мужики услышат, нехорошо.

— Ага, — кивнула Маша, стараясь не улыбаться, — воспитывать он меня еще будет!

Одной заботой стало меньше. Со Светозаром было сложнее. Его рана была внутри, но кровоточила, болела и вызывала дурные мысли не меньше. Маше иногда казалось, что муж посматривает на нее как-то досадливо что ли, будто она своей суетой мешает ему. Не было рядом Каты, которая бы подсказала, что делать и как себя вести в подобной ситуации. Как же она соскучилась по подруге! Писать письма всю эту страшную зиму, тяжелую весну и горестное лето не было никакой возможности, а так хотелось получить весточку! Маша даже собиралась вести дневник, записывая туда все, что с ней происходит, но часто забывала, а иногда так уставала, что до дневника дело не доходило. И она стала разговаривать с Катой мысленно, пересказывая все, и представляя, как та отвечает ей. Вот и сейчас она вопрошала, что же делать.

Они проехали уже полпути, это стало заметно и по погоде. Сентябрь заканчивался, дожди шли все чаще, пришлось достать из сундуков теплую одежду. Спали теперь все под навесами, а кому места не доставало, тот прятался под телеги. На одном из привалов как обычно долго готовились к отдыху, возничие расставляли телеги и повозки, повара суетились над кострами, и вообще, на нее, единственную женщину, почему-то никто не обращал внимания. День был теплым, безветренным, неподалеку журчала какая-то речка, и Маша, почти неделю только умывавшаяся, жутко захотела ополоснуться. Откинув крышку походного сундука она достала оттуда отрез ткани, заменявший полотенце, и кусок пахучего пихтового мыла, какое умели варить только в Киеве. Ей так нравился запах, что она везла домой целый мешок этого богатства.

Сбежав вниз к речке, Маша огляделась. Берег был пуст. Все же, зайдя за кусты, она скинула одежду, вошла в воду и тут же пожалела об этом. Обманчиво-теплого солнечного дневного света не хватило на то, чтобы вода сколько-нибудь прогрелась. Холодный поток резанул по бедрам, заставив взвизгнуть, мша хотела уже бежать обратно, но, вспомнив, как учил папа, присела в воду, надеясь, что быстро адаптируется.

Не адаптировалась. Жуткий холод сморщил на ее теле все, что можно было сморщить, губы посинели, и она задрожала вся.