По ночам подмораживало. Но у гусар нашлось замечательное средство, чтобы «согреть тело и возрадоваться душой». Оно называлось «жженка».

Во всем полку мастером по ее изготовлению считался ротмистр Тельнов. Он и ранее, в Чугуеве, Уральских и Оренбургских степях баловал нас этим напитком.

Денщики приносили металлический котелок или казан и ставили его на поднос. Многоопытный Тельнов скрещивал над сосудом две обнаженные сабли, на середину которых утверждал глыбу сахара и основательно обливал ее прозрачно-золотистым коньяком. Иной раз коньяк заменялся ромом. Понятное дело, пили мы не дорогущий французский коньяк, а кизлярский, а еще чаще использовали относительно дешевое «кузнецовское» бренди. Затем ротмистр засыпал в сосуд две растолчённые горсти ванили и поджигал коньяк, занимавшийся синеватым пламенем.

В ночи, когда от костра по лицам гуляли тени и отсветы, пламя в казане набирало силу. Трепетные огненные языки обвивали клинки и лизали бока сахарной глыбе. Сахар плавился и с шипением тёк вниз. Тельнов брал две или три бутылки красного вина и осторожно, чтобы не погасить пламени, начинал поливать глыбу, мешая смесь большой суповой ложкой.

Поднимался благородный горячий запах коньячных и винных спиртов. Некрасов не выдерживал, и первым начинал запевать, а я с удовольствием присоединялся.

Наливай, выпивай,

Чару круговую.

Зачинай, запевай,

Песню полковую

Уж кипят, не стоят,

Кони вороные.

И на солнце блестят,

Мундштуки стальные.

Марш вперед. Смерть идет,

Уж врагу навстречу.

С нами Бог. Шпоры в бок.

Смело други в сечу.

Кто не знал, не слыхал,

Наших дел победных?

Кто не знал, не слыхал,

Про гусар бессмертных?

Сидящие у своего костра рядовые гусары смотрели на нас с надеждой. Иной раз тем из них, кто накануне хорошо себя проявил и вызвал одобрение, полагался полный стакан. С другой стороны глаза таращили джигиты и проводники, шалевшие от традиций черных гусар.

Но тут песню обычно прерывали самым бесцеремонным образом. И прерывал ее Тельнов.

— Ну, орлы, хватит горло драть. Осади. Жженка готова! — громогласно заявлял он.

Стаканы мигом наполнялись. Следовали тосты — за победу, за успешное посольство, за черных гусар, и за все прочее. Жженка оказывалась крепкой и горячей, то, что надо. И здесь, в Азии, она почему-то получалась какой-то особенной. Может на нее местный сахар так влиял? Или воздух?

Жженкой угощали и посла Аксакова, и его секретаря, и доктора Покрышкина, и Пашино. Петру она понравилась больше прочих, и он всегда с большим удовольствием присоединялся к нашему костру и походному ужину. Тельнов, Некрасов, Пашино и я часто сидели у огня, слушали, как в барханах воет волк, вдыхали морозный воздух и рассказывали всякие истории. Рассказывал в основном коллежский асессор, он их знал великое множество.

Переправились через мутный и быстрый Зеравшан, впадающий в Амударью. В Самарканд, который принадлежал Бухарскому ханству, посольство прибыло 12 декабря. Перед городом нас встречал бек Кермин с многочисленной свитой. Кермин приходился младшим братом мирахура, или иначе говоря, главного конюшего, исполняющего обязанности министра иностранных дел Бухары. Всем чиновникам и офицерам вручили подарки: по куску адраса (полушелковой материи) и по одной головке сахара. Аксакову, как наиболее уважаемому, кроме того подвели лошадь с седлом и сбруей.

Аксаков отдарил бека и его приближенных халатами, серебряными часами и табакеркой с музыкой.

На поляне раскинули ковры, которые заставили различными сластями, лепешками, свежим чаем и пловом. Такой стол и сам обеденный ритуал носил название дастархан. Но вилок и ложек не дали. Посольству предоставили прекрасную возможность есть, как все приличные люди — прямо руками.

— Азиатчина! — Тельнов к еде и не подумал притронуться, лишь выпил пиалу с чаем. А посол и Пашино ели, да нахваливали. Да и проголодавшиеся гусары дважды себя просить не заставляли.

Самарканд выглядел вполне обычно. Базар, мечети, минареты, медресе, караван-сараи, бани и все прочее, что полагается крупному мусульманскому городу. Единственное на что здесь стоило обратить внимание, так на дворец, где находился трон Тимура Хромого и на еврейский квартал. Во дворец нас не пустили, а вот евреек мы увидели. У себя в квартале они ходили открытыми, и лишь выходя на рынок или в основной город к мусульманам, прикрывали лица волосяной сеткой. Забавно было наблюдать, что серьги они вдевают не в уши, а в нос*.

Бек Кермин неохотно отвечал на наши вопросы, и вообще, вел себя высокомерно. Приближался новый виток войны. Получится или нет предотвратить войну, никто не знал, но бек искренне полагал, что русские уже ее проиграли и потому уважения не достойны.

После Самарканда миновали стоявшую на возвышенности и неплохо укрепленную Катта-Курганскую крепость, которую бухарец считал неприступной.

— Если война начнется, здесь вы положите стотысячную армию, но крепость не падет! — хвастливо заметил он, обращаясь главным образом к послу.