— Здравствуйте, юнкера, — когда мы остались одни к нам сразу же завалился старший класс, который должен был нас опекать и вообще, держать в «сухом» теле.

— Здравия желаем, господа корнеты, — мы все вскочили и выстроились в шеренгу. Я действовал, как и остальные. В целом, все выглядело достаточно наивно, но я не ворчал — знал же на что иду, поступая в Старую Школу.

— Я корнет Остроградский, — от старших говорил невысокий подтянутый парень с густыми черными бровями. — Я и мои товарищи желаем знать, как вы намерены учиться? По уставу? Или по славной традиции? — он для порядка оглядел нас, запугивая взглядом, и хорошо поставленным голосом гаркнул. — Справа налево, по одному, отзовись!

Все до единого в нашем взводе отвечали одинаково: — по славной традиции. Это значило, что мы полностью подчиняемся старшим, а отношения наши регулируются традициями. «По уставу» учились те, кто хотел избежать цуга — местного аналога дедовщины. Их называли «красными», бойкотировали и не уважали. Да и потом, уже в полках, через знакомых передавали, что они «уставники». Их всячески затирали, отодвигая от должностей и наград. «Красные» юнкера явлением считались редким и постыдным. Таким, к примеру, оказался или еще только окажется известный маршал Тухачевский.

— Хорошо, — продолжил Остроградский. — Тогда помните, что каждый из нас для вас есть «дядя». А вы, первогодки, есть «звери». Господа корнеты, прошу выбрать своего зверя.

Каждый из второкурсников получал персонального новичка, над которым брал шефство.

— Я возьму его, — ко мне подошел русый корнет и представился. — Олив Сергей. Для вас, юнкер, «дядя». А вы теперь мой «племянник». Как ваше имя?

Первые два месяца запомнились бесконечной муштрой и мелочными придирками из-за всего на свете. Придирались корнеты, преподаватели и конечно, «дядя» Сергей Олив. Как и каждый «зверь», я должен был в самые короткие сроки выучить про своего «дядю» все самое важное. Например, как имя той девушки, которая ему нравится на этой недели? В какое кафе или ресторан он собирается испить кофию во время следующего увольнения? В каком полку он мечтает служить после выпуска, и все в том же духе. Он же знакомил меня со славными традициями русской кавалерии.

Такими нехитрыми способами добивались лишь одного — отсеять до присяги слабохарактерных, нерешительных, боязливых. Ежегодно в течение первых месяцев Школу покидало некоторое число новичков. Из нашего класса ушли четверо, не выдержав суровых издевательств.

Ну, как суровых… Да, местным они казались суровыми. Мне же, после российской армии и той дедовщине, жить было легко и временами даже весело. Тем более, кулачные расправы и любое физическое воздействие в Школе категорически запрещались. Нарушителя с треском выгоняли. Но здесь таких не находилось. И оскорблять нас никто не имел права. Ни единым словом. Так воспитывалась честь будущих офицеров.

За нарушения сажали на гауптвахту, заставляли отжиматься и приседать до трехсот-четырехсот раз. Или заставляли заниматься строевой подготовкой, доводя до автоматизма развороты, повороты, отдание воинского приветствия и прочие штучки. Подобное и называлось страшным для многих словом «цуг».

Саму присягу обставили торжественно и красиво. Вновь присутствовал император, военный министр и свыше дюжины генералов. После устроили банкет. Наш класс продолжил веселье вечером, умудрившись протащить шампанское и вино. Этот славный юнкерский ужин назывался «собакой». А тех, кто отказывался принимать в нем участие, выбросили из кроватей.

В полночь, уже порядочно под хмельком, мы устроили «ночной парад». Каждый из нас, кто несколько часов назад принес присягу, должен был раздеться до нижнего белья, надеть пояс и саблю, на босы ноги — шпоры, а на голову — фуражку. В таком виде все три класса выбрались в коридор, где корнеты принимали парад, который закончился воинственными криками и бегом сотни голых юношей со шпорами и саблями. Было много шуток и смеха. Дежурные офицеры старательно делали вид, что ничего не слышат и не видят. А корнеты, признав нас полноправными братьями по оружию, с того дня стали относиться к нам заметно мягче.

Верста* — чуть больше километра, 1066 метром.

— Расскажите-ка мне Соколов, коль у вас такая фамилия, про бессмертие души рябчика, — любил спрашивать Сережа Олив. В Старой Школе все друг к другу обращались на «вы». Форма «ты» считалась допустимой лишь среди друзей по обоюдному согласию.

Причем, каждый первогодка имел право обратиться в «корнетский комитет» если усматривал «издевательство над его личностью», а не сугубым званием «зверя».

— Бессмертной душа рябчика становится ровно в тот момент, когда его тушка попадает в живот благородного корнета, — бодро отвечал я, стараясь всеми силами сохранить невозмутимость.

— Верно. А теперь, молодой, поведайте «дяде» что звезды говорят о моей любимой Машеньке? Возможно ли наше счастье? — «любимых» корнеты меняли как перчатки. Иногда им было достаточно увидеть на улице красивую барышню, и все, их впечатлительное сердце разбито навеки. Вернее, до следующей миленькой девушки, которая могла появиться через десять минут.