— Из одной восточной сказки, — охотно пояснил я. Моих шуток они временами не понимали. — Страшный, как смертный грех, косоглазый и кривоногий вор из Багдада как-то сказал, что никогда не женится, пусть даже его посватают на принцессе. А веселый мудрец ему ответил: подождем, пока ты не изменишь к лучшему своего мнения о китайской либо индийской принцессе. Тогда я скажу: полдела сделано, остается только уговорить принцессу.

Друзья засмеялись. Соседи по комнате поглядывали на нас с завистью. Мы, «трое с Невского», считались самой веселой и верной компанией во всем эскадроне.

— Да, принцесса это хорошо, — откинувшись на кровать, задумчиво протянул Коля. — Они все такие… такие… — он мучительно подбирал слова, пытаясь произвести впечатление опытного ловеласа. Мы с Гошей все его «галопы» знали наизусть. — Такие очаровательные.

— Не буду врать, с принцессами не знаком. Я по ним не ходок.

— Слушайте, друзья, мне же братец гостинцы прислал. Французский паштет — пальчики оближешь. А еще папиросы «Сенаторские», высший сорт, десять штук за шесть копеек. Покурим? — отсмеявшись, предложил Звегинцов.

— Покурим. Отчего не покурить? — откликнулся я. А Коля глубокомысленно заметил:

— Если говорить начистоту, то маленькая тонкая папироска отнюдь не безобразит хорошеньких дамских губок, а придает им неповторимую пикантность.

В те времена курили много. Особенно офицеры и чиновники. Но и дамы из высшего света не оставались в стороне. В табаке не видели ничего вредного для здоровья. Его даже изредка прописывали врачи.

Все наши учителя, кроме ветеринарного врача и преподавателей языков, были кадровыми офицерами. На одном из уроков по артиллерии Звегинцев отвечал у доски. Неожиданно в класс зашел бравый генерал Штопс — он изредка инспектировал нашу Школу и, будучи сам ее выпускником, пользовался нашим уважением.

Преподавателя артиллерии, полковника Игнатьева, мы прозвали Батюшка Фугас. Он был солидным и так же легко взрывался от любого пустяка. Не желая, чтобы Николай ответил как-то неправильно и не навлек на класс генеральского гнева, Батюшка Фугас заметил:

— Я уже выслушал ответ юнкера. Вы, Звегинцев, можете садиться.

— Задайте ему какой-нибудь вопрос, — благодушно приказал генерал. — Я хочу послушать.

— Хорошо, ваше превосходительство… — полковник Игнатьев на миг задумался. — Можно ли из орудия поразить цель, если она не видна?

Наш класс затаил дыхание. Звегинцев был не самым успешным по артиллерии и задумался, мучительно подбирая ответ. Хотя любому из нас было известно, как происходит стрельба, присутствие генерала выбило его из колеи.

Коля думал больше минуты. Батюшка Фугас побледнел, покраснел и принялся нервно дергать бакенбарды. Генерал нахмурился.

— Если отдан приказ, то можно, — наконец сообщил Звегинцев. Я едва сдержал смех.

Полковник чуть не упал в обморок, но на генерала ответ произвел самое благоприятное впечатление. Тот был буквально в восторге.

— Замечательно вымуштрованный юнкер у вас, — с улыбкой заметил он и удалился. Коля благополучно сел рядом со мной.

Самым главным человеком в эти два года для нас был офицер, командовавший взводом. Нашего взводного звали капитан Агафонов. Он изучал с нами воинский устав, инструкции и занимался физической подготовкой за исключением гимнастики и фехтования.

Я подтягивался и отжимался лучше всех в эскадроне, благодаря чему Хлыст, так его прозвали, относился ко мне снисходительно. Но другим от него доставалось.

Он учил нас правильно держаться в седле и управлять лошадью. А в руках у него постоянно находился длинный хлыст, которым капитан владел мастерски. Юнкера рассказывали историю, как раз в одном из ресторанов, порядочно выпив, он, отойдя на десять шагов, своим хлыстом снял со стены приклеенную карту — трефового туза.

Нас он так же воспитывал своим любимым орудием. Происходило это на манеже. Мы забирались в седла и кружились по кругу, а в центре стоял Агафонов. И своим хлыстом он стегал юнкеров по спинам. Не слишком сильно, но от боли ребята все же вздрагивали. А так как будущих офицеров бить категорически запрещалось, то капитан придумывал всякие хитрости.

— Прошу прощения, промахнулся, — с невыразимой иронией каждый раз извинялся он. — Я лишь хотел подстегнуть вашу лошадь. Уж больно она вялая сегодня.

Еще он обожал оставлять провинившихся без увольнительной «до Рождества» или «до Пасхи», в зависимости от того, в какое время года был совершен проступок.

Его ненавидели, но муштровал он нас на совесть. Мы это поняли тогда, когда император решил провести показательный смотр, и мы строем проехали перед августейшей семьей. Вот тогда уроки Хлыста пригодились всем без исключения.