– Но оба свидетеля утверждают, что Кери был сбит не случайно, а специально. Машина с включенным двигателем стояла чуть ниже по улице, и, как только Кери ступил на проезжую часть, водитель рванул с места.

– Но кому понадобилось причинять вред Кери? – ошеломленно спросила Мэлори.

– Откуда мне знать! Лейтенант полиции предполагает, что это направлено против меня, но напасть на меня лично боятся. – Челюсти Сэбина сжались, на его скулах заиграли желваки. – Но я, черт возьми, узнаю, кто это такой. Такого я не прощаю.

Чтобы унять дрожь, Мэлори скрестила руки на груди. Без малейших поводов с их стороны насилие коснулось обоих – и ее, и Кери.

– А что, если они снова попытаются добраться до Кери?

– Я велел службе безопасности не спускать с него глаз, пока полиция не поймает этого придурка. И с тебя, кстати, тоже.

– С меня? – На лице Мэлори появилось удивленное выражение. – Не понимаю. Если кого-то и надо охранять, то только тебя.

Сэбин качнул головой:

– Если Кери пострадал лишь потому, что является моим другом, тебе грозит еще большая опасность. Им может прийти в голову причинить мне боль, напав на тебя.

– А тебя это может ранить, Сэбин? – грустно взглянула на него Мэлори.

– Что, черт побери, ты хочешь сказать? Тебе хорошо известно, что…

– Ничего особенного, – быстро сказала она. – Я ни на что не намекаю. – Женщина пошла к выходу из вагончика. – Пойдем погуляем. У меня, по-моему, начинается приступ клаустрофобии.

– Ты хоть что-нибудь ела? Может, поедем куда-нибудь поужинать?

– Я съела сандвич. – Мэлори распахнула дверь и выглянула наружу. Последние лучи заходящего солнца окрасили облака на горизонте в розовый цвет, но это великолепие постепенно погружалось во тьму. Она сделала глубокий вдох, наполнив легкие свежим вечерним воздухом. – Как хорошо. Погуляем?

Выходя вслед за женщиной и закрывая дверь вагончика, Сэбин не переставал хмуриться.

– Ты в порядке?

Мэлори кивнула, избегая его взгляда.

– Я просто переживаю за Кери.

– И больше ничего?

– Ничего. Конечно, ничего. – Мэлори переплела свои и Сэбина пальцы и повлекла его за собой по направлению к взлетной полосе, тянувшейся в двухстах метрах от вагончика. Ее освещала шеренга низких фонарей и свет, падавший с контрольной башни бывшего аэродрома, но сейчас здесь было тихо и пустынно. – Давай пройдемся. Здесь здорово, правда?

– Да, – ответил Сэбин, и в темноте Мэлори ощутила его взгляд на своей коже.

– Мне ужасно понравилось работать над этой картиной. Посмотри. – Она указала на семь выкрашенных в зеленый цвет бомбардировщиков, застывших вдоль взлетной полосы. – Ни за что не скажешь, что им уже полсотни лет. Кажется, будто они приземлились здесь всего полчаса назад. Во время войны все было проще. Было ясно: кто друг, кто враг. Тебе никогда не хочется сбежать от всего этого?

– Куда? От жизни не убежишь.

– Вот и я о том же. Раньше… Раньше был просто рай. Тихие уютные уголки, где можно было отрешиться от забот повседневной жизни и наслаждаться ежевичной зимой.

Едва видимый в ночной темноте, Сэбин опустил удивленный взгляд на Мэлори.

– Ежевичной зимой? – недоуменно переспросил он.

– Сама я выросла в городе, но мои родители были фермерами. Еще совсем маленькой я несколько раз жила у них летом на ферме в Северной Каролине. С тех пор мне навсегда запомнилась ежевичная зима.

– Но что это, черт побери, такое?

– В конце мая, прежде чем окончательно станет тепло, обычно приходят последние холода. Именно тогда длинные сильные побеги ежевики, словно снегом, покрываются ослепительно белыми ароматными цветками. – Голос Мэлори стал мечтательным. – Господи, как мне нравилось это время года!

– Даже больше, чем весна? Она кивнула:

– Это совершенно особое время. Лепестки цветов кажутся ярче, воздух – свежее и прохладнее, и когда на полях рассеется ранний утренний туман, представляешь, будто земля рождается заново. – Подул ветер, и локон Мэлори упал на ее лицо, закрыв щеку и рот. На секунду замолчав, чтобы откинуть прядь волос, она продолжала:

– Мой дедушка любил повторять, что ежевичная зима дана нам, чтобы мы вспомнили, какой прекрасной была весна, и подумали, каким чудесным будет грядущее лето. Но мне казалось, что это нечто большее, какой-то особый подарок, тем более драгоценный, что он длится так недолго.

Сэбин остановился:

– Как жаль, что я не вижу твоего лица.

– Почему?

– Шестое чувство подсказывает мне, что с тобой что-то не так. – Он взял ее лицо в ладони. – С чего ты вдруг заговорила о рае и ежевичной зиме?