Мальчишке это предложение явно пришлось по душе.

— Откуда мне знать, что ты не надуешь меня, когда я покажу тебе дорогу?

— Даю тебе честное слово.

— У нас тут говорят, что слову чужеземца веры давать нельзя.

— Так я, по-твоему, чужеземец?

— Ясно как Божий день. Таул сдержал улыбку.

— Ну а если я скажу тебе, что я рыцарь и обязан держать свое слово? — Он отвесил легкий поклон, и малец задумался.

— Ладно, я сведу тебя куда надо. Не потому, что ты рыцарь, — да и не больно я тебе верю. Я пойду только потому, что мне все равно нечего делать и ноги охота поразмять. Но смотри, обед за тобой!

— Очень благодарен тебе за помощь. Так вот, мне нужно на Тутовую улицу и в Рюмочный переулок.

— Выгодную же сделку ты со мной заключил, — присвистнул мальчик.

— Почему?

— Да потому, что эти улицы на другом конце города. Туда шагать и шагать. Ты, наверное, знаком с большими людьми?

— С чего ты взял?

— С того, что Тутовая улица не для таких, как мы с тобой, — там только знать живет, — уважительно проговорил мальчик.

— Хорошо, пошли. — Таулу было безразлично, кто его адресаты, — хотелось только разделаться со своими обязательствами как можно скорее. — Тебя как звать? — спросил он мальчика.

— Скажи сперва, как звать тебя.

— Таул.

— И все? — разочарованно протянул мальчик. — Я думал, у рыцарей имена длинные и заковыристые — скажем, Кальвин Дерзающий или Родерик Смелый.

— Заковыристое имя нам дают, только если мы погибаем геройской смертью, — подмигнул Таул. Мальчик остался доволен ответом и на некоторое время умолк, ведя Таула через путаницу переулков.

— Позволь мне дать тебе один совет, Таул, — вполголоса сказал он погодя. — На твоем месте я не объявлял бы незнакомым людям, что я рыцарь. Рыцари в Рорне сейчас не пользуются особой любовью, если ты понимаешь, о чем я.

Вот, значит, до чего уже дошло? Неужто рыцари пали так низко, что даже уличный мальчишка советует ему таиться? Впрочем, этого следовало ожидать — Рорн и Вальдис давно норовят вцепиться друг другу в глотку. Таулу хотелось верить, что только соперничество вызывает в рорнцах ненависть к его ордену, но пренебрегать дурными слухами становилось все труднее. Вальдис на все нападки отвечал рыцарским молчанием — и Таул, хотя и уважал такой образ действий, понимал также, сколько вреда он приносит. Таул сам стал жертвой подобного молчания: архиепископ целый год держал его в заточении, подвергая пыткам, ибо знал, что Вальдис ничего по этому поводу не предпримет.

Мальчик отвлек Таула от размышлений.

— Ну а меня кличут Хватом.

— Ну, Хват, раз уж ты все знаешь о Рорне, чем тебя угостить на обед?

— Самое вкусное блюдо у нас в Рорне — пирог с угрями. Я съел бы кусок такого пирога, жареные рыбьи хвосты и луковый суп, только без морковки.

— Конечно, без морковки, — рассеянно согласился Таул, оставаясь мыслями по-прежнему далеко на западе, в Вальдисе.

Мейбор примерял свои новые туалеты, когда вошел слуга.

— Чего тебе, Крандл?

— Только что прибыло письмо для вас, ваша милость. Голубятник ждет вашего ответа. Он сам не свой от волнения — говорит, что письмо принес орел.

— От кого же оно? — рассеянно спросил Мейбор. Он примерял сейчас великолепный камзол и любовался собой в новом зеркале.

— Не могу знать, ваша милость.

— Скажи-ка, Крандл, этот камзол мне не тесноват? Портной уверяет, что он сидит превосходно.

— По-моему, он очень идет вам, ваша милость.

— Ты, пожалуй, прав, Крандл, я в нем выгляжу... как бы это сказать?

— Величественно, — подсказал Крандл.

— Вот-вот. Так что там с письмом? Ты можешь идти, — сказал Мейбор портному. — Помни: побольше вышивки и драгоценных камней — то, что ты принес, чересчур просто. — Портной, пятясь, вышел из комнаты, прихватив свою работу. — Дурак набитый — никакого понятия о блеске. Что-то приличное можно заказать только в Брене — а на это уйдет почти два месяца. Окажись здесь Баралис, я охотно выдавил бы из него его подлую жизнь вот этими голыми руками. О чем это мы говорили?

— О письме, господин.

— Ах да, дай-ка мне взглянуть на него. Должно быть, нечто срочное, раз его прислали с орлом. — Мейбор взял письмо. — Хорошо, теперь ступай!

Мейбора охватило легкое волнение. Письмо, очевидно, пришло издалека, и почерк, которым оно было надписано, ни о чем ему не говорил. Мейбор взломал печать и развернул письмо. Он не слишком хорошо читал по-писаному, а уж этот замысловатый почерк и вовсе трудно было разобрать. Наконец Мейбор уяснил мысль написанного и присел на кровать, задумчиво потирая подбородок.