Буранбай спел песню сперва по-башкирски, затем по-русски. Князю песня понравилась:

— За душу берет! Неизбывное горе… Значит, «Катанка»?

— Именно «Катанка», ваше сиятельство! По всем аулам ее поют, на поминках и в хороводе. Плачут и певцы, и слушатели.

— Спасибо, голубчик, спасибо, — растроганно произнес князь. — Пойду, однако, погуляю перед сном.

Он накинул на плечи плащ, нахлобучил шапку.

— Разрешите сопровождать, ваше сиятельство?

— Не разрешаю. Всегда гуляю один, и в Оренбурге, и в деревне.

— Так ведь здесь кордон!..

Князь не ответил, но в дверях обернулся и строго предупредил:

— Окно не закрывайте!

Буранбай проследил взглядом, как старик зашагал к лесу, слегка согнувшись и заложив руки за спину.

Вызвав дежурного джигита, есаул зашептал:

— Отвечаешь головою за генерал-губернатора! Возьми с собою двух парней побойчее. На глаза князю не попадаться, охраняйте тайно.

Услышав голоса во дворе, вышел на крыльцо камердинер князя, спросил без тревоги:

— А где их сиятельство?

— Ушел гулять. Один!

— Он это любит.

— Но тут ведь граница… Я просил разрешения сопровождать — отказал.

— Ладно, я издалека посмотрю, — сказал камердинер и пошел к лесу.

Буранбай послал верховых на соседние редуты, форпосты, в полевые караулы: прибыл генерал-губернатор — быть начеку.

Темнело, захолодало. Ноябрьская погода переменчивая: солнечными днями и светло, и весело, а сгустилась вечерняя тьма — и уныло на душе, зябко. И — тишина на границе, беспросветная, гнетущая. Опавшие листья шуршат под копытами лошадей.

Перекликаются часовые.

Под безбрежным звездным небом Буранбай чувствовал себя одиноким, забытым близкими. Военная служба на кордоне — служба тревожная, день и ночь в напряжении: вот-вот загремят выстрелы — не увлекала его. Он служил честно, по присяге, но томился в тоске без друзей, без музыки, без книг. «Бессмысленная жизнь, а годы идут и идут… И эти бесконечные войны, сколько горя, страданий приносят они и русским, и башкирам!»

Обойдя караулы, он вошел в дом на цыпочках, чтоб половицы не скрипнули, прокрался в горницу. Князь лежал на кровати, лицом к стене. Кажись, уснул?.. Буранбай потянулся к створкам открытого окна, но Волконский тут же повернулся и резко спросил:

— Кто здесь? Что вам нужно?

— Хотел окно закрыть на ночь, ваше сиятельство. Холодно!

— Вздор-вздор! Или вам, господин есаул, вреден свежий воздух? — с ехидством добавил князь. — Я старик, а вот стужи не боюсь.

— Да ведь я, ваше сиятельство, тоже не боюсь, но ваше здоровье…

— О нем я сам позабочусь! — Их сиятельство опять перевернулся на правый бок и уткнулся в подушку.

От круглой печки из угла еще несло теплом, но ветерок свободно вливался через подоконник в горницу. «Простудится, наверняка простудится! А ослушаться невозможно». Не раздеваясь, Буранбай улегся на диване, поджал ноги и быстро задремал. Проснулся он среди глухой ночи, заледенел до того, что не смог разогнуться. Князь же мирно посапывал у стены. Не раздумывая долго, есаул снял с вешалки широкий плащ — епанчу князя, закутался поплотнее и вскоре согрелся, забылся крепким сном.

Начальник дистанции привык вставать на рассвете, но генерал-губернатор просыпался еще раньше, затемно — так было каждодневно в Оренбурге, такой режим неукоснительно соблюдался и в разъездах. Есаул еще упивался предутренним сладким сном, как князь проворно спустил ноги на пол, поднялся, потянулся и сразу заметил, что епанча исчезла с вешалки. Эге, непорядок, под генеральским плащом мощно храпел есаул! Непорядок и непочтительность!..

— Кто разрешил? А?.. — скрипуче осведомился князь, тряся Буранбая за плечи.

Спросонок есаул растерялся, забормотал:

— Виноват, ваше сиятельство, ночью закоченел…

— Повесь на место!

— Слушаю. Виноват.

— Одобряю за находчивость! — хмыкнул князь. — Надеюсь, что в бою вы проявите такую же дерзость! Хе-хе…

И Волконский отправился на утреннюю прогулку.

Внимательно и придирчиво проверив, как несут джигиты Буранбая пограничную службу на дистанции, князь похвалил есаула и его подчиненных за добросовестность и поехал в Троицк, в Третий кантон.