— Рана зажила. Награжден Георгиевским крестом.

— Рад, душевно рад за Петра. О Михаиле Илларионовиче Кутузове что слышно?

Офицер замялся, пошевелил губами, повел плечом.

— Да разное, ваше сиятельство, если всех слушать, так голова кругом пойдет!.. Обвиняют его в поражении наших войск под Аустерлицем.

— Как? Что?! Михаила Илларионовича? — Кустистые брови старика дрогнули. — А сколько над ним было начальников?.. Ему же мешали.

— Ваше сиятельство, я передаю вам разговоры…

— Запомните, молодой человек, — попросил, тяжело задышав, Волконский, — Кутузова я узнал еще прапорщиком. Сплетни, сплетни, грязные сплетни! И ничему не верю! При мне Кутузов разгромил турецкие и татарские полчища — лично об этом свидетельствую. Из любого, казалось бы, безнадежного положения Михаил Илларионович обязательно найдет выход.

— Ваше сиятельство, ну при чем тут я, — взмолился курьер.

— Кутузов — выдающийся стратег!

Виски заломило, острая боль пронзила голову — личной обидой Волконскому были эти петербургские салонные разговоры о Михаиле Илларионовиче, эти дворцовые интриги, это злопыхательство. Князь Григорий Семенович был отлично осведомлен, что винить в поражении под Аустерлицем надлежит одного императора Александра — власть безграничная, а военных способностей в наличии не было, да и сейчас нет.

— Спасибо, голубчик, — сказал князь и, устало кивнув, отпустил офицера.

Настал долгожданный день — начальник кантона вручил Ильмурзе вожделенную медаль старшины. Через день-два Ильмурза с семейством и имуществом, весьма скудным, перебрался в село Ельмердек, где ему предстояло ныне начальствовать.

Аул уютно раскинулся по берегам Ельмека. Невысокие, с плоскими вершинами горы полукольцом охватили село. Река была быстрая, бурливая. Избы стояли не по порядку, а то вкось, то поперек улицы, но ведь так застраивались тогда все башкирские аулы… Ельмердек Ильмурзе весьма понравился.

Перво-наперво он построил на пустыре около мечети дом шестистенный, из отборных бревен, с высокими окнами. Вместо чувала, исконного башкирского очага, возвел русскую печь, а в горницах поставил круглые голландки, обернутые листами кровельного железа, крашенного черным цветом. Нары застелены разноцветными паласами. Все по-городскому, все как у богатых оренбуржцев!

Деньги плыли сами в руки — и подарки, и вспомоществование на строительство дома, на обзаведение в Ельмердеке, и благодарности за советы, за выручку, за покровительство.

Держался старшина с достоинством, сообразно чину. Отвыкал от беспредметных разговоров, не хвастался. В гости шел с выбором и к себе в дом допускал лишь равных.

Бороду и усы подстригал аккуратно, голову брил наголо, носил тюбетейку и папаху такого же фасона, как у начальника кантона Бурангула. В гости, в мечеть шествовал неспешно, в чистой рубахе, в бархатном камзоле, поверх мягких сапожек натягивал кожаные калоши, а на груди сияла до блеска начищенная медаль.

Но в этот день Ильмурза надел военный мундир, лихо напялил на голову каракулевую папаху, подправил быстренько ножницами усы и бородку, перевесил с камзола медаль.

— Мундир в сундуке помялся, могла бы догадаться — вычистить, выгладить, — окрысился он на жену.

Сажида так и обмерла.

— Ничего не успевает, постарела! Придется, видно, брать в дом молодую жену!

— Ты же обещал моему брату не обижать мать, — выглянул из-за перегородки с книгой в руке Кахым.

— Мало ли чего обещал? Когда твой брат ушел на военную службу, я был голодранцем, а теперь кто? Старшина юрта.

— Русский разбогател — новый дом поставил, башкир разбогател — новую жену ведет в дом! — насмешливо скривил губы Кахым.

— Не учи отца! Осмелел! — рявкнул Ильмурза.

— Дитя мое, не перечь отцу! — взмолилась всепрощающая Сажида и дернула сына за полу бешмета.

— Ладно, ладно, — протянул Ильмурза. — И пошутить, вишь, нельзя! У меня на службе та-а-акие дела. Всюду нужен глаз да глаз. До молодой ли жены? А вот тебя пора женить. Матери уже непосильно вести хозяйство.

— Закончить бы сперва школу в Оренбурге, — робко заметила Сажида.

— В городе соблазна много, долго ли до греха! А женится, хомут на шею натянет и сразу поумнеет.

— Не стану сейчас жениться, — твердо заявил Кахым.

— Молчи! — прикрикнул, снова ожесточаясь, Ильмурза. — Кто это будет ждать твоего согласия? И вообще, когда отец с матерью разговаривают, ты молчи и мотай на ус. Мне четырнадцать едва стукнуло, когда женили на твоей матери. И видишь, живем советно, в согласии. Какая семья!.. На всеобщий почет. Тебе сколько еще учиться-то? Год? Ну через год женю, так и знай.

— Я хочу дальше учиться, в Петербурге или в Москве.

— Сперва женись, а потом скатертью дорога на все четыре стороны!.. Мы, старики, с невесткой останемся, глядишь, и с внуком нянчиться будем.