Тотчас унылые лица слушателей просветлели, вспыхнули в глазах задорные искорки, и они дружно подхватили:

В избу, как бы крадучись, вошел урядник, присел на нары, отдуваясь, вытирая ладонью усы и бороду.

Урядник хрипло покашлял, призывая к вниманию, и сказал укоризненно:

— Ваше благородие, господин есаул, не следовало бы распевать похвалу бунтовщикам!

— Песню сложили в народе, господин урядник, тридцать лет назад. Какой же от нее теперь вред?

— Ну не скажите, этих атаманов не забыли, а молодые даже к ним привержены, особенно к Салавату!

Не ответив, Буранбай провел ладонями по усам и бороде, зашептал благодарственную молитву:

— Аллаху акбар! Слава Всевышнему!.. Да дарует Аллах народу мир и счастье! — А затем добавил деловым тоном: — Начальник кантона Бурангул-агай гонца прислал, — вызывают меня в Оренбург, к генерал-губернатору.

Услышав «генерал-губернатору», урядник раболепно вытянулся, буркнул с почтеньем:

— Счастливого пути, господин есаул! Засвидетельствуйте мое почтение нашему кантональному начальнику господину Бурангулу!

И парни, и мужчины в годах высказывали искреннее сожаление, что их любимый сладкоголосый соловей уезжает.

— Рахмат, друзья, спасибо! — сказал Буранбай, прощаясь со всеми за руку. — Служба есть служба…

«Значит, к нам не заедет», — расстроился Кахым, но все же подошел к коновязи, где Буранбай отвязывал уздечку.

— Ну, счастливо оставаться!

— Агай, отец меня прислал, чтоб пригласить в гости.

— Пусть простит меня Ильмурза-агай, но я — человек подневольный.

— А если на часок?

— Не могу. Хуш! Прощай!

— Скорее возвращайтесь к нам, агай!

— Постараюсь.

«Скорее бы мне подрасти и стать похожим на Буранбай-агая! — мечтал Кахым. — Какой же он счастливый — и певец, и кураист, и сэсэн [7] , и есаул. И образованный вдобавок! Счастливый!»

Сам же Буранбай счастливым себя вряд ли считал.

Молодая его жизнь была бурной и многотрудной. Юношей он ходил по аулам и призывал молодежь вновь поднять знамя Пугача и Салавата, — злые люди донесли, и Еркей, так его тогда звали, очутился в тюрьме. Его приговорили к ссылке, но на этапе, когда переплывали на пароме реку, он оттолкнул конвойного, спрыгнул, добрался до берега и спрятался в кустарнике. Дошел до родных мест, поселился у приятеля-рыбака на реке Куюргазы и снова начал кураем и свободолюбивыми речами собирать в избушке парней; звался он в ту пору Еркей-Яланом. Соглядатаи и здесь его выследили, сообщили полиции, и Буранбай-Еркей-Ялан зашагал среди ссыльных по сибирскому тракту. Но и тут не смирился — сбежал с ночлега, скитался по хуторам и заимкам, потом нанялся работником к богатому татарскому купцу в селе Каргалы, близ Оренбурга. Вечерами уходил в степь и слагал песни, — рыдал курай тоскою по любимой девушке в песне «Бэдре тал» — «Плакучая ива». Забылся он как-то печалью и музыкой и вздрогнул, когда его окликнули с дороги. В добротном тарантасе, запряженном парой сытых, выхоленных лошадей, сидел мужчина в синем бешмете, с круглой черной бородкой, но безусый, с высоким светлым лбом.

— Эге-гей, подойди! — попросил проезжий.

Кажись, опасности нету, и он пошел к тарантасу.

— Ай-хай, какая музыка! — с неподдельным восхищением сказал седок, дружелюбно глядя на кураиста карими острыми глазами. — Откуда же ты, парень?

— Родом я из Бурзянских аулов, зовут… Еркеем. Работаю здесь батраком у купца.

И спохватился: «Еркеем числюсь в полиции!.. Ну как узнают и опять заметут?»

— Нет, это мое прозвище Еркей, а мулла назвал Буранбаем… Кутусовым Буранбаем.

— А я Бурангул, почти то же имя, — засмеялся проезжий. — Начальник Девятого кантона. У нас ценят талантливых кураистов и певцов. Чем батрачить, поедем ко мне. Не обижу!

И Буранбай-Еркей очутился в хоромах начальника кантона. На всех праздниках он и песнями и мелодиями курая навевал на гостей Бурангула то грусть, то веселье. И в разъезды по кантону Бурангул брал своего музыканта. Нет, он действительно любил и понимал народную музыку, ценил Буранбая искренне и зачастую слезой умиленья награждал певца за любовную печальную песню.