— Как вам будет угодно. Вы жаждете моей крови, сеньор де Бивар и Карпио, — сказал граф, улыбаясь.

— Я? Меньше всего на свете. Я только спешу поскорей покончить с вами, потому что у меня назначено деловое свидание невдалеке отсюда.

— Гм! А ведь очень возможно, что вы и не явитесь туда, где вас ждут, мой великолепный капитан!

— Довольно! К барьеру! Ни слова больше и держитесь хорошенько. Я фехтую довольно порядочно.

— Я тоже, смею вас уверить.

Граф, не переставая смеяться, скрестил свою шпагу; это приключение вернуло ему всю его прежнюю безумную отвагу и веселость.

Идальго, несмотря на всю свою наглость, сразу увидел, что имеет дело с серьезным противником, и удвоил свою энергию.

Граф замечательно владел шпагой; он, смеясь, отбивал самые неожиданные удары противника, который вдруг сделался серьезным и внимательно следил за каждым движением руки графа.

— Вы что-то смолкли, любезнейший, — сказал граф, отражая удары. — Уж не боитесь ли вы, что вам не удастся попасть на свидание?

— Защищайтесь, гром и молния! — заревел негодяй, нанося отчаянный удар.

— Готово! — отвечал хладнокровно граф — Это старая штука. Вы ошиблись. А теперь держитесь и вы!

В ту же минуту граф слегка коснулся груди идальго.

— Я убит! — вскричал последний, отступая на два шага назад.

— Я мог бы убить вас, но не хочу. Будьте спокойны, вы ничего не потеряете оттого, что подождете. Я сейчас покажу вам один удар, который впоследствии может очень и очень пригодиться вам, если только вам удастся остаться в живых. К несчастью, я не думаю, чтобы вы могли воспользоваться им. Смотрите же внимательно: я проделаю все перед вашими глазами с математической точностью.

Говоря таким образом, граф незаметно заставил своего противника перейти на другое место и стать лицом против солнца. Дон Паламед побагровел от бессильной ярости.

— Так! — сказал молодой человек, — вы стоите теперь именно там, где мне нужно. Наблюдайте внимательнее: вот обещанный удар — раз, два и три!

С быстротой молнии взмахнул он несколько раз шпагой перед глазами противника, и «опустошительница» со свистом вылетела из рук идальго.

Прежде чем последний мог что-нибудь сообразить, он с хриплым стоном ярости и отчаяния катился уже на траву, пронзенный насквозь шпагой.

— Вот дело и сделано! — спокойно проговорил граф, вытирая свою шпагу о траву, перед тем как вложить ее в ножны.

— Я умираю! — ревел негодяй, катаясь по земле, влажной от его крови, лившейся ручьем.

— Гм! Я с вами совершенно согласен. К тому же я должен вам признаться, что с своей стороны сделал все, чтобы достичь этого. Может быть, мне следовало бы прикончить вас совсем, но ба! Это бесполезно, по крайней мере, в настоящую минуту.

— А! Гром и молния! Если бы только мне остаться живым! — проговорил дон Паламед, делая при этом отвратительную гримасу.

— Да, но вы не останетесь живы, — отвечал граф, пожимая плечами. — Какая жалость, что вы не можете воспользоваться ударом, которому я вас научил!

— Завтра… — прорычал идальго, извиваясь, как змея. Но затем, как бы опомнившись, несмотря на сильную боль, он замолчал, не желая раздражать своего торжествующего врага.

— Кстати, теперь, когда вам нет никаких оснований хранить дольше молчание, не будете ли вы так любезны сообщить мне имя особы, о которой я вас уже спрашивал? Скажите мне это имя, сеньор Паламед, и я закажу две обедни за упокой вашей души!

— Ступайте к черту! — крикнул идальго, корчась с вытаращенными от боли глазами.

— Потише, сеньор де Карпио, — отвечал граф, насмешливо, — вам не следует говорить так непочтительно о черте, которому вам придется представиться, и очень скоро. Поверьте мне, вам не следует с ним ссориться. Вы не хотите говорить? В таком случае, прощайте!

С этими словами граф повернулся и ушел, нисколько не заботясь об идальго.

— Убит! — ревел последний, оставшись один. Быть убитым таким образом! Меня проткнули, как гусенка! О! От одной этой мысли можно сойти с ума, если даже я и не издохну! Все равно, — пробормотал он, минуту спустя, — удар замечательный! Дьявол! Как я, однако, страдаю.

— А… a… ax!. О, все кончено! — прохрипел он, наконец, все более и более слабеющим голосом, — к черту! Разбой!.. Я умираю… Покойной ночи1

Затем он опрокинулся навзничь, конвульсивно содрогнулся еще раз, два, три… закрыл глаза и уже больше не шевелился.

Он лишился чувств.

Граф де Виллье, выйдя из лесу, в ту же минуту как бы забыл презренного авантюриста, от которого он так легко освободился. Он теперь спешил по дороге в форт Дюкэн. Тем не менее, он, скорее инстинктивно, чем сознательно, беспокойными глазами окидывал всю дорогу встречавшиеся ему на пути кусты и кустарники. Руку он все время держал на эфесе шпаги и готов был в любую минуту выхватить ее из ножен.