— Астролётчики — это хорошо! — говорили они. — Замуж за астролётчика выходишь, потом его карточка и пенсион — твои, а у тебя — полная свобода. Прилетел на Землю, застал с другим — так сам, родной, виноват, скучать заставляешь, а женщине нужна забота. С этим можно и в товарищеский суд пойти, если что, и в комитет по правам, если карточку свою у тебя отобрать задумает. А уж если он погибнет там — тогда вообще житуха, карточку-то оставляют членам семьи, да ещё пенсион вдвое вырастает. Главное — к себе его близко не подпускать; во-первых, привяжешься, а во-вторых, можно урода родить или вообще бесплодной остаться. Нет, мне все взрослые женщины говорили, что астролётчики сейчас нарасхват. Мне такая удача, пожалуй, и не светит! Хотя… Вот ты, Рикки, вроде собирался же в астролётчики? Пойдём, погуляем по парку сегодня вечером? Только не дотемна, а то я стесняюсь с мальчиками гулять!

Однажды разгневанный Рикки заявил в подобной компании:

— С эдакими вашими устремлениями коммунизма нам уж точно не видать!

Ответом был дружный общий хохот, сопровождавшийся весьма обидными для Рикки замечаниями:

— Это вот пусть горские аксакалы пусть друг друга уговаривают: «Коммунизм — пыздыр максымардыш пыж!», наше, так сказать, всеобщее благо. А нам вот, знаешь ли, коммунизм абсолютно не нужен. Коммунизм — это что такое? Работай на износ да работай, да ещё молчи в тряпочку, а в награду за все твои труды тиснут про тебя раз в пять лет листовку: передовик производства! Да ещё, смеху ради, потом кто-нибудь подотрётся этим твоим портретом в сортире, и на видное место бросит. Нет уж, коммунизм — это для ангелов, не для людей. Вот пусть ангелы и трудятся на это наше общее благо! Всё отдают, и всё бесплатно. А мы уж как-нибудь для себя поживём, понятненько?!

Рикки пробовал возражать, но был крепко и дружно побит соучениками. Это тоже было новым для него ощущением. Заодно его выставили виноватым в возникшей драке, обвинив перед воспитателями в некультурных и скверных действиях. Поэтому ночью Рикки приснился полк ангелов, которые огнём и мечом последовательно выжигали из интерната разную засевшую там скверну. Два противоречащих друг другу тезиса — «коммунизм есть общее благо» и «коммунизм не для людей» — пришли в его сознании в жестокий конфликт, выпутываться из которого Рикарду Морьеру суждено было ещё многие годы.

Он быстро приучил себя сторониться женщин — и всё-таки влюбился в четырнадцать лет, влюбился той безнадёжной подростковой страстью, когда все чувства и желания, даже гордость, растворяются в огне любовной тяги. Над ним смеялись, его подзуживали и шпыняли, иногда жестоко. Но он не отступал; и его неотступность впервые в жизни принесла свои плоды. Девушка, ставшая его первой избранницей, потянулась к нему в ответ всей силой своей юной натуры. Она была пухленькой и удивительно белокожей, с тонкими чёрными волосами, лившимися, точно водопад, по недлинной, но гибкой шее. Не смея позволить себе большего, она зарывалась пальцами и ладонями в шевелюру Рикки, слушала его дыхание, прижимая к себе его переполненную любовной страстью голову…

Теперь всполошились все: педагоги, родители девушки, старшие подруги. Ей объяснили, хотя это было и нелегко объяснить, какая же она безнадёжная дура, раз пытается влюбить в себя молодого человека, который ещё не проявил себя никак в социальном плане и, следовательно, не интересуется ничем, кроме секса. Острие обидных шуток и розыгрышей было перенесено с Рикки на неё. Наконец, не выдержав, она отправилась в другой интернат, оставив Рикки на прощание записку: «Я была тупой тварью. Мы не сможем никогда быть вместе. Желаю тебе великой судьбы, хоть я и не заслуживаю разделить её с тобой!». Морьер плакал, потом пытался драться, был снова обвинён в нарушении общественного порядка, отправлен на обязательные работы на всё лето и, в конце концов, смирился.

Он снова сосредоточился на звёздных исследованиях, на поступлении в Академию Астрофлота. Тогда в его жизни появилась вторая девушка, молчаливая, задумчивая и серьёзная, несколько склонная поплакать по любому поводу. Рикки, которого все считали невежественным технарём, на самом деле знал толк в искусстве — он писал стихи и песни, которые сам же пел, аккомпанируя себе на клавишном синтезаторе; он рисовал портреты акварелью и многоцветным художественным скетчером; он говорил и писал на трёх древних и шести живых языках, и делал он всё это очень и очень недурно. Его новая подруга любила проводить с ним время, расспрашивала его о дальнейших планах, говорила, что, если женщин начнут активнее пускать в Астрофлот, она мечтала бы стать врачом космической медицины. Они договорились держаться друг за друга. Но перед выпускным балом, в ответ на прямой вопрос Рикки, поедет ли она с ним (в Афинах, помимо Академии Астрофлота, открывались новые курсы медицины катастроф, со специализацией, в том числе, и по космическим проблемам), она вдруг заплакала и сказала:

— Мне ещё надо немного разобраться в себе, в своих планах. Не хочу оказаться для тебя бессмысленной помехой, как та твоя, предыдущая. Мне нужно хоть немного самостоятельности. Я приеду к тебе потом, когда обо всём договорюсь со своими близкими. А пока, на балу, давай не будем встречаться — я боюсь, что мама начнёт отговаривать меня вообще иметь с тобой дело, и выйдет скандал.

Рикки согласился и ушёл. Но позже, уже на балу, оказалось, что мама девушки не приехала, и он отправился-таки искать свою подругу. Он нашёл её лежащей на траве и обнажённой, в объятиях длинного прыщавого парня из баскетбольной команды интерната. Девушка целовала баскетболиста в губы и, давясь от хохота, пересказывала ему самые пикантные эпизоды сцены своего драматического прощания с Рикки. В следующий час вся человечность в душе Рикарда Морьера выгорела почти дотла, уничтоженная бушевавшим там адским пламенем. По счастью, от отца он унаследовал хладнокровие и спокойствие, не давшие ему принять ни одного из очевидных, но ошибочных решений. Земля предала его; теперь Рикарду оставался один-единственный путь — вверх, к звёздам!

Академия Астрофлота приняла его в свои стены без вопросов; астролётчики тогда всё ещё нужны были Земле, а фанатиков звёздных путей, подобных Рикарду, среди молодёжи в последние годы становилось всё меньше и меньше. Год поступления Морьера в Академию, как и год его рождения, ознаменовался новым грохотом фанфар и тихим гулом реакторов звёздной тяги; шесть тысяч смельчаков отправились в тридцатилетний рейс на огромном корабле к системе Летящей, или звезды Барнарда, чтобы, пользуясь опытом освоения Марса и юпитеранских лун, создать там первую колонию человечества вне Солнечной Системы. В отличие от старта экспедиции к Альфе Центавра, это событие уже не вызывало такого общественного ажиотажа. Многие, наоборот, открыто высказывали скептические мысли: