Разумеется, Понятовский был на балу, чтобы взглянуть на новую фаворитку императора. Она не произвела на него впечатления: невысока, плохо сложена, с куриной грудью и без всякого изящества. Возможно, она вносила свежую струю в царство блондинок своею черной шевелюрой и густыми бровями, да и темные глаза ее были красивы. Приятный рот, прекрасные зубы. Но и только. Лицо простоватое, доброе, но неумное. Впрочем, Нелидова тоже далеко не красавица; видимо, у императора особый вкус. Лопухин-отец, напротив, высок и всё еще красив — он старше Понятовского всего на пару лет. Поговаривают, что он большой волокита, падок на деньги и не дорожит ничем, кроме собственного удовольствия. Репутация его жены была и вовсе незавидной: необразованная распутная ханжа — каково? Ей приписывали роман с графом Безбородко еще до замужества, а обвенчавшись с Лопухиным, она отнюдь не хранила ему верность и платила по сто рублей в месяц гусарскому полковнику Федору Уварову, семью годами ее моложе, за услуги особого рода, нанимала ему кареты с четырьмя лошадьми и отказалась ехать без него в Петербург! При этом падчерицу свою — зная, какая доля ее ждет, — перед отъездом заставляла ложиться на пол, чтобы кропить ее святой водой и переносить через нее чудотворные иконы, какие только можно сыскать в Москве. А младшая сестра Анны Петровны, Екатерина, которой всего-то пятнадцать лет, увлечена великим князем Александром и даже не пытается этого скрывать. Уже на торжествах после коронации ее поведение было настолько нарочитым, что император, во избежание скандала, женил на ней камергера Григория Александровича Демидова, благодаря чему она оказалась в Петербурге еще прежде сестры. Замужество отнюдь не укротило ее; этим летом Александра спасло от назойливых ухаживаний лишь «интересное положение» госпожи Демидовой, которая в конце августа разродилась от бремени дочерью…

Езус-Мария, князь Понятовский докатился до того, что пересказывает придворные сплетни!

…Сделка всё же состоялась: Павел уплатил ему за Корсунь сто тысяч рублей серебром. Потом спохватился: ведь эти деньги уплывут из России вместе с Понятовским! Однако приказ о том, чтобы их задержать, был издан слишком поздно: ловкие люди, нанятые князем Станиславом, уже переправили деньги в Австрию, а сам он был на пути к Варшаве.

Перед мостом через Одер Огинскому пришлось выйти из кареты: сердце колотилось так, что меркло в глазах, не хватало воздуху. Там, за рекой — Польша. Вернее, теперь это Пруссия, но для него это всё равно Польша. Таможенный офицер долго читал его паспорт, время от времени взглядывая ему в лицо — сличал описание. Граф Михал Клеофас Огинский, тридцати двух лет, рост два аршина девять вершков, волосы имеет черные, вьющиеся, глаза карие, бороду бреет, носит бакенбарды… Паспорт ему выхлопотала Изабелла, когда Варшаву посетил новый прусский король Фридрих-Вильгельм III с супругой и шурином. Двадцатисемилетний Фридрих-Вильгельм сменил на троне отца, скоропостижно скончавшегося от судорожного припадка, только в ноябре прошлого года. Во время церемонии присяги в Кёнигсберге, столице Прусского королевства, новый король обратился к своим подданным с речью на двух языках: немецком и польском, — и вообще всячески старался показать, что его правление будет в корне отличаться от царствования его отца. Хватит уже дворцового разврата, непомерных трат, необдуманных поступков. В Пруссии не будет так, как во Франции, потому что король — с народом, и два миллиона поляков не пожалеют о том, что стали его подданными. Очаровательная королева Луиза сопровождала супруга в этой поездке, хотя и носила под сердцем их третьего ребенка. Она живо расспрашивала графиню Огинскую о делах ее мужа, непритворно интересуясь его судьбой. Паспорт ему доставили в Гамбург вместе с любезным письмом от принца Вильгельма Оранского: «Искренне рад, что могу оказать Вам услугу и содействовать Вашему выезду на родную землю и возвращению в лоно семьи».

Возвращению… Высокое июльское небо опрокинулось в неглубокую реку, по которой плыли белые облачка, и от этого кружилась голова. Зеленые поля убегали вдаль, среди разбросанных тут и там маленьких рощиц, ложков и перелесков. Остается проделать еще пару сотен верст пути; от Стрыкува не ехать дальше на Каленчев, а свернуть вправо, на Бжезины. Дальше Варшавы ему путь заказан. Он не может посетить ни одно из своих бывших поместий, потому что они теперь либо в России, либо в Австрии; он, граф Михал Клеофас Огинский, должен жить из милости в имении жены, доставшемся ей от отца, и благодарить короля Пруссии за то, что дал ему пристанище! У него нет ни родины, ни друзей, рассеявшихся по всему миру или ушедших в мир иной, ни денег — у него отняли всё! Мать умерла, отец уже лет десять как в могиле, сводные братья далеко… У него осталась только Изабелла.

Они не виделись три года. Сразу бросилось в глаза, как она постарела: домашнее платье без корсета, отяжелевший подбородок, утратившая свежесть кожа, слишком яркие пятна румян, набрякшие веки и этот взгляд — оценивающий, расчетливый, без искры чувства. Конечно, и он уже не мальчик. Но боль, кольнувшая его при встрече, была не жалостью к ней или к себе. Его обманули. Поманили миражом, надеждой, он карабкался в гору, обдирая руки, не останавливаясь, не глядя по сторонам, а теперь оказалось, что вершины он так и не достиг и каким-то образом оказался на противоположном склоне, и нет пути обратно, и молодости не вернуть! Он словно попал в немецкую сказку, в которой заколдованный мальчуган просыпается утром старым горбуном, и все гонят его прочь…

Жарко; окна в спальне распахнуты настежь, легкие занавеси почти не колышутся. Луна на ущербе; из сада пахнет мятой, которую посадили под окнами, чтобы отпугивать комаров, со стороны пруда долетает басовитый хор лягушек. Изабелла в ночной сорочке сидит перед зеркалом и расчесывает волосы на ночь. Вот она задула свечу и легла. Он лег рядом. Где-то рядом застрекотал сверчок, но скоро умолк. Соловьи уже давно отпели… Изабелла касается кончиками пальцев его щеки, проводит ими по груди, шепчет в ухо, щекоча дыханием, прихватывает мочку зубами… Он лежит, глядя перед собой. Вот она, уготованная ему жизнь: этот деревянный некрашеный потолок, безвкусная мебель минувшей эпохи, необходимость выпрашивать у жены каждый грош… Злость всколыхнулась горячей волной; сбросив с себя легкое покрывало, он словно мстил, мстил, мстил неизвестно кому… Мокрые волосы прилипли ко лбу, простыни тоже стали влажными. Он откинулся на спину, закрыв глаза; в ушах шумело. Скрипнула кровать — Изабелла пошла к умывальнику…

Михал не знал, куца деваться от тоски. Утром, проснувшись, он долго лежал с закрытыми глазами, не желая возвращаться в реальный мир. После завтрака уходил гулять, но, достигнув ближайшей рощицы, садился под деревом и сидел там недвижно, пока не затекало тело. Думать ни о чем не хотелось, делать тоже; за обедом он ел мало, отталкивая тарелку; не сдержавшись, резко отвечал на самые обыденные вопросы Изабеллы, раздражаясь из-за их обыденности. К редким гостям выходил через силу; разговор не поддерживал, и гость, смущенный нелюбезным приемом, уезжал сразу же после обеда. Дни тянулись бесконечно; вечером Михал рано уходил к себе, хотя и не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок до вторых петухов. Так прошли четыре недели.

Письмо из Галиции сверкнуло молнией из черной тучи. Поляков снова арестовывают; полиции приказано удвоить бдительность и установить слежку за известными патриотами — Игнацием Потоцким, Станиславом Солтыком… Потоцкий безвыездно жил в Клементовицах, среди книг, занимаясь историческими исследованиями; Солтык поселился у себя в Хлевисках под Радомом, уйдя с головой в вопросы сельского хозяйства и металлургического производства. Почему же их не оставят в покое?

Тревога клешней вцепилась в сердце Огинского, он думал только об одном. Не арестуют ли его? Он не поблагодарил его величество лично за разрешение вернуться на родину! Непростительная оплошность! Возможно, это было расценено как проявление вольнодумства и навлекло на него подозрения. Он должен немедленно ехать в Берлин!

Трещали барабаны; ошалелые со сна мальчики в коротком нижнем белье натягивали белые чулки, всовывали ноги в башмаки с пряжками и шли гуськом в умывальную. Потом начиналось самое сложное: неловкие пальцы сражались со множеством пуговичек и крючочков на камзоле и мундире, связывали волосы в косу, заплетали плетешки и взбивали чубчики в вержет, примазывая салом.

Великий князь Константин, шеф Императорского сухопутного шляхетского кадетского корпуса, с довольным видом шел по коридору, заглядывая в дортуары. С тех пор как отец поручил ему надзирать за корпусом, он бывал здесь каждый день, приезжая в пять утра, чтобы насладиться зрелищем побудки кадетов.