Разговор в кабинете вышел довольно продолжительным; затем Константин пригласил Моркова вместе с Нассау-Зигеном к своему столу; граф был счастлив. И на балу великий князь несколько раз удостоил его разговором; Морков обводил взглядом поляков с видом победителя в генеральном сражении — видят ли они его торжество?..

Огинский дожидался в Берлине ответа из Петербурга и в самом конце марта получил коротенькое письмецо от Ростопчина: «Господин граф! Его Величество император, ознакомившись с вашим посланием от 12 марта сего года, счел невозможным удовлетворить вашу просьбу и повелел мне довести это до вашего сведения. Честь имею и проч.».

Гаугвиц мог только посочувствовать графу. Он высказал предположение, что русский император мог быть оскорблен ходатайством чужого двора за своего бывшего подданного, который почему-то не обратился прямо к нему. «А что же вы тогда…» — чуть не вырвалось у Огинского, но он быстро взял себя в руки: винить в своих неудачах он мог только себя.

Антоний Радзивилл, к которому он зашел проститься, отвел его в свой кабинет, плотно закрыл двери и достал из шкапчика гамбургскую газету двухмесячной давности. Там была статья об Огинском: польский патриот, не смирившийся с поражением своей Отчизны, уехал в Константинополь, часто встречался с французским послом Обером-Дюбайе, был принят членами Директории в Париже и исполнял польский военный марш для генерала Бонапарта. Эта газета могла попасть и в Петербург…

Вольный город Гамбург в устье Эльбы. На стене его Ратуши больше двух веков красуется надпись: «Libertatem quam ререгеге maiores digne studeat servare posteritas». Свободу, которой добились наши предки, да стремятся сохранить с честью потомки. Велика честь, коли нечего есть…

Сына, родившегося у Изабеллы, назвали Тадеушем Антонием — в честь Костюшко и Мадалинского. Огинский дал ему свою фамилию.

Однажды, в минуту откровенности, Якуб Ясинский рассказал ему о «братстве Брамина», в котором состояли заговорщики, готовившие восстание в Литве. Вступая в союз, новый брат присягал, положив руку на грудь, что с этой поры отрекается от семьи, имущества, друзей, честолюбивых устремлений и никого не желает признавать над собой, кроме доброго гения. Ясинский, геройски погибший в Праге, лежит теперь на Каменковском кладбище, его душа парит в горних высях вместе с добрым гением. А для Огинского его формула самоотречения обернулась одиночеством, нуждой и праздностью…

На Рождество девяносто восьмого года вконец расхворавшийся граф Ферзен вышел в отставку, сдал Сухопутный шляхетский кадетский корпус генералу Андреевскому и уехал в Дубно.

Жизнь Тадеуша Булгарина круто переменилась: у него больше не было покровителя, и хотя мадам Боньот по-прежнему была добра к нему, позволяла в свободное время приходить к ней на квартиру, поместив там его фортепиано, гитару, ноты и книги, этого времени оставалось крайне мало, поскольку теперь ему не делали никаких поблажек. Вставать и ложиться, есть, пить, учиться и играть нужно было по команде, в назначенные часы, — как тяжело было свыкнуться с этим Тадеуш-ку, выросшему на воле! Но он был уже не Тадеуш, а Фаддей, учителя говорили с ним по-русски, а мальчик еще плохо знал этот язык и не мог понять, о чем ему толкуют.

Однажды в классе учитель задал ему вопрос, которого Тадеуш не понял и не знал, что ему отвечать. Учитель повторил вопрос, приняв вид еще более строгий; мальчик растерянно молчал.

— Вы не знаете урока или не желаете отвечать?

— Это Костюшка! — выкрикнул какой-то кадет с задней парты. — Он бунтовщик!

Учитель взял Тадеуша за руку повыше локтя, отвел в угол и велел стоять там на коленях до конца урока.

Во время рекреации Булгарин вышел гулять во двор вместе со всеми. Метко пущенный снежок сбил с него шапку.

— Костюшка! — кричали ему кадеты и дразнили издали, высовывая язык. — Костюшка! Костюшка!

Рассвирепев от обиды и незаслуженного наказания, Тадеуш набросился на них с кулаками, сцепился с одним из мальчиков и покатился с ним по земле. Няньки растащили их, пришла главная инспекторша — мадам Бартольд; она стала выговаривать Тадеушу, он нагрубил ей.

— Немедленно ступайте в умывальную! — крикнула она.

Тадеуш покорно пошел туда, думая, что чем-нибудь измарался и должен привести себя в порядок; его провожали злорадными взглядами. В умывальной два дюжих лакея схватили его и, не обращая внимания на крики, раздели, разложили извивающееся тело на скамье и посекли розгами. Это было слишком. За ужином Тадеуш не проглотил ни кусочка, весь вечер провел один, забившись в темный угол, а ночью не мог заснуть.

Он понял всё: родители его не любят. Все прежние ласки и подарки были притворством; они обманом заманили его в Петербург, якобы чтобы купить новую трубку для его любимого учителя Цыхры из Высокого, а на самом деле — чтобы сдать его в корпус, где его бьют и всячески над ним издеваются. Он им не нужен, он — обуза. Сестра Елизавета вышла замуж, Антонину тоже кто-нибудь скоро заберет из дома, а его, чтобы не кормить лишний рот, определили сюда, к холодным, жестоким людям. Они ведь теперь бедные, он сам слышал, как матушка говорила об этом Антонине. Матушка больше любит Антонину и хочет дать ей хорошее приданое. А его она не любит, иначе бы не отдала сюда. И отец его тоже не любит, иначе почему он согласился на это? Он не мог не знать, что его сына, вырвав из семьи, поместили в казенный дом. Теперь Тадеуш знает, что это такое. Когда они, выгнанные из Маковищ, гостили у прабабушки в Русиновичах, одна ее служанка гадала другой на картах, и выпала дальняя дорога и казенный дом; обе тогда испуганно перекрестились.

На следующий день пани Анеля и панна Антонина приехали его навестить. Тадеуш мрачно молчал, не отвечал на их расспросы и отказался поехать с ними на квартиру на выходные, как обычно. Встревоженная мать нехотя ушла, не понимая, что с ним творится, а мальчик уронил голову на руки и горько заплакал. К вечеру у него начался жар; поутру лоб оставался горячим, а губы запеклись. Его отвели в госпиталь, которым заведовала мадам Штадлер.

Пани Анеля часами просиживала у его постели, умоляя: «Тадеушек, что с тобой, ответь мне!» Мальчик упрямо молчал и отворачивался, но на четвертый день не выдержал: срываясь на крик, захлебываясь злыми слезами, он сквозь икоту высказал матери всё, о чем думал в эти горькие дни: они гадкие притворщики, они его не любят! Пани Анеля сама разрыдалась; она уверяла сына, что любит его, как прежде, всегда любила и никогда не разлюбит, и папенька тоже любит его, он их единственная радость и утешение… «Уходи!» — крикнул ей Тадеуш и отвернулся к стене.