Отец согласился: срок подходящий. Не будет же оккупация длиться вечно. Можно надеяться, что через год две комнаты, занятые австрийцем, возвратят семейству Буссардель. Если понадобится, Флоран будет ходатайствовать перед властями и защитит свои права: ведь у него теперь четверо детей.

– А вы не думаете переменить квартиру?
– спросила Рамело.

– Зачем? Три комнаты и гардеробная - этого с меня вполне достаточно. По своему положению я еще не обязан заботиться о представительстве.

– Вполне с вами согласна, Буссардель. Но я полагаю, у вас связаны с этой квартирой тяжелые воспоминания...

– Ошибаетесь!
– сказал он, глядя в окно фиакра.
– Для меня самым тяжелым было бы расстаться с этим домом. Я постараюсь съехать с квартиры как можно позднее. Я даже хочу, чтобы ничего в ней не изменяли. Пусть тут все останется как было. Будьте добры, последите за этим.

Ему захотелось узнать, почему убрали из алькова гравюру "Страшный суд". Рамело объяснила причину.

– Ах, вот в чем дело!
– сказал он простодушно.
– В таком случае не станем ее вешать обратно. У меня есть портрет Лидии, которым мы обязаны таланту художницы-любительницы. Мы с ее супругом вместе служили в Казначействе. Набросок карандашом. Может быть, вы помните его? Он висит в гостиной, в простенке между окнами. Вот я и повешу портрет вместо этой печальной гравюры, раз Лидия не любила ее.

Наступила минута молчания. Флоран, казалось, рассматривал улицу и целиком был поглощен картиной, открывавшейся перед его глазами.

– У меня множество оснований остаться на этой квартире, считая и то, что мы с вами соседи. Я, признаться, немного рассчитываю на вас.

Рамело ничего не ответила.

– Послушайте, Рамело...- добавил он.
– Рамело... вы не покинете меня... не покинете нас?

– Что? Ах, да... погодите вы...- нетерпеливо проворчала Рамело.- Еще успеем об этом поговорить.

– Разумеется. Но...

– Во всяком случае, я ничего не обещаю!

Когда приехали на улицу Сент-Апполин, Рамело не стала мешкать, выслушивая кормилиц, которые толпились во дворе и предлагали свои услуги. В сопровождении Флорана она направилась прямо в помещение конторы. Им нужна была превосходная кормилица, которая способна была бы не только пропитать обоих близнецов своим молоком с добавлением наименьшего количества прикорма, но и могла бы в первые дни жить при них в Париже. Рамело посоветовала выбрать женщину, ребенку которой уже семь или восемь месяцев, так что его можно будет отнять от груди или отдать другой кормилице.

Среди кандидаток нашлись две женщины, удовлетворяющие всем этим требованиям. Рамело предлагала взять ту, что была помоложе, приехавшую из Сантера, но Флоран отдал предпочтение другой, проживавшей в ближайших окрестностях Парижа. Казалось, он пленился мыслью, что его дети не будут дышать слишком уж сельским воздухом, не будут вскормлены молоком настоящей деревенщины и, таким образом, эти однодневные парижане не унизят своего достоинства. Когда кормилица сказала, что она живет в деревушке Муссо у дороги в Аржантейль, меньше чем в четверти лье от парижской заставы, но уже среди полей, он заявил:

– Вот и отлично! Мы ведь коренные парижане...

Он позабыл, что в жилах близнецов и обеих девочек текла кровь не только Буссарделей, но и Флуэ, уроженцев Турени.

Рамело сперва внимательно осмотрела ребенка кормилицы, потом самое кормилицу, потребовала, чтобы та показала ей грудь, помяла ее, выдавила капельку молока, попробовала на вкус, и сделка была заключена.

Дождавшись погожего и теплого, но не знойного дня, близнецов повезли в Муссо. Флоран хотел сам посмотреть, в какой обстановке будут воспитываться его сыновья. "Ведь я должен, - говорил он, - заменить им бедную их маменьку, соединить в своих руках обязанности отцовские и материнские". Впрочем, в этой поездке принимала участие и Рамело.

Кормилица жила на краю деревни, у околицы, за которой начинались посевы. Из ее огорода видна была прямоугольная колокольня церкви в Клиши-ла-Гарен. Женщина эта сказала правду: кругом действительно простирались поля. В доме у нее оказалось очень чисто, но ферма их была так мала, что муж кормилицы и свекор со свекровью вполне управлялись со всем хозяйством. Она же ради увеличения доходов вскармливала своим молоком чужих детей. Флоран и Рамело порадовались, что она избавлена от черной работы.

Они потребовали, чтобы им показали обитателей фермы. Все им чрезвычайно понравилось. Осталось только разрешить вопрос о прикорме. Улица Сент-Круа была в двух милях от Шоссе д'Антен, где каждый мог найти все что угодно, и там, конечно, без труда раздобыли бы ослиное молоко, а здесь приходилось искать его в соседних домах, так как на ферме держали только коров, между тем отец близнецов желал, чтобы неукоснительно соблюдали правила прикорма, рекомендованные врачами. Рамело вызвалась помочь в поисках и решила превратиться в Париж позднее, когда все до мелочей будет улажено. По настоянию Флорана она согласилась приехать домой в извозчичьей карете, которую он оставил ей, попросив не беспокоиться о нем: погода великолепная, в конторе маклера его сегодня не ждут, он решил дать себе отдых.