– Жозефа!
– кричит она.
– Пожар! Скорее воды! Зовите людей!

Сбежались соседи, встали цепью от бассейна во дворе коллежа до квартиры на антресолях, и ведра с водой быстро пошли по рукам. Живо все потушили, и вот Батистина стоит ошеломленная, тяжело дыша от волнения и все еще не улегшегося испуга.

Вдруг она заметила близнецов.

– Вы зачем пожар устроили?

Глаза злые, уже замахнулась, хочет ударить, схватила обоих, потащила в соседнюю комнату и начала расправляться с одним, другой убежал.

– Погоди! И ты получишь!

Схватив пойманного мальчугана, спустила ему штанишки, подняла рубашку и сильной крестьянской рукой долго и звонко шлепала его. Потом отшвырнула воющего, задыхающегося от рыданий малыша и, бросившись на поиски второго, пробежала по всей опустевшей квартире - соседи уже ушли, сопровождаемые горячими благодарностями Жозефы. Теперь шлепки раздались в гардеробной, и им вторили жалобные вопли второго близнеца.

– Мадемуазель Батистина!
– воскликнула Жозефа, войдя в комнату, и умоляюще сложила руки.
– Вы же их уморите! И себя тоже!

– Что?
– ответила няня и, прервав расправу, появилась на пороге гардеробной. Лицо у нее налилось кровью, чепчик съехал на бок, глаза были безумные.

– Я обожглась, - кротко пожаловалась Жюли, стоя в передней.
– Я немножечко обожглась.

Батистина кинулась к ней.

– Ангелочек мой! Ангел небесный! Обожглась! Да что же вы не сказали? Что обожгла?

– Руку.

– Руку! Боже ты мой! Идите скорей, сейчас Батистина полечит вам ручку... Жозефа, скорее банку с мазью, мягкую тряпочку... Ангелочек наш обжегся!..

Батистина увела девочку в кухню, сделала ей перевязку, приласкала, расцеловала и совсем без сил откинулась на спинку стула, задыхаясь, хватая ртом воздух; потом, прижав руку к вырезу корсажа, несколько секунд сидела неподвижно. И вдруг, уронив голову на стол, зарыдала во весь голос.

Рамело вернулась раньше Флорана. Внизу привратница сообщила ей о происшествии. Рамело увидела, что делается в квартире, увидела Батистину и сочла пока несвоевременным вести расследование.

– Мы еще успеем поговорить,- сказала она, прерывая путаные, противоречивые объяснения служанки и Жюли.- Давайте-ка лучше приведем все в порядок.

В детской стоял едкий запах гари. Рамело велела перенести кровать близнецов в гостиную и уложила их спать. Они были красные, лихорадочно возбужденные треволнениями пожара, а еще больше - полученной поркой и до такой степени пораженные свирепой злобой своей няни, что оба онемели. Рамело натерла им распухшие зады успокаивающим бальзамом, и сама подала им в постель легкий ужин. Она побаловала их даже сладким. Когда близнецы поели, она оставила в комнате ночник и, уходя, заперла дверь на ключ.

Затем она отправилась на кухню.

– Батистина, накройте стол в комнате барина. Поставьте три прибора. Да смотрите, не беспокойте его, не рассказывайте об этом несчастье, у него и в конторе неприятностей достаточно.

Батистина против обыкновения не отозвалась ни единым словом, хотя очень почитала Рамело и после смерти хозяйки во всем ей подчинялась.

Когда в передней раздался звонок, Рамело крикнула: "Я иду", - и сама открыла дверь. Она вполголоса рассказала коротко Флорану о случившейся беде и поспешила добавить:

– Послушайте меня, Буссардель, не браните сегодня никого. Подождем до завтра. А я тем временем выясню дело.

– А тут есть какая-нибудь тайна?

– Не то чтобы тайна... Это уж слишком... Но лучше подождать до завтра. Тем более что двойняшкам пора спать, да они, наверно, и уснули уже. Я их напоила отваром померанцевого цвета.

– Ну, я полагаюсь на вас, - сказал Буссардель.

Он очень не любил неожиданностей. Внезапно случившееся событие всегда расстраивало его. Он любил все предусмотреть, составить план. И, надо сказать, он отличался догадливостью; вернее, чутье, которое за ним все признавали и которому он был обязан быстрым своим успехом в роли биржевого маклера, являлось, в сущности, умением мгновенно все рассчитать, припомнить и взвесить. Когда же в его логические умственные построения врывался непредвиденный факт и сразу все переворачивал, он терялся, это сбивало его с толку. В биржевых делах он в таких случаях еще находил выход из затруднительного положения, но дома, несмотря на то что со времени своего вдовства проникся полуматеринскими чувствами, его приводило в расстройство всякое неожиданное происшествие в домашней жизни, требующее каких-то решений с его стороны.

Поэтому-то Рамело и заняла на улице Сент-Круа весьма важное место. Флоран был ей благодарен за то, что она избавляла его от не очень тяжелых, но весьма обременительных повседневных забот. А сама она в пору своего расцвета была бы очень удивлена, если бы ей предсказали, что под конец жизни она добровольно возьмет на себя обязанности экономки в доме молодого вдовца, обремененного малыми детьми. Но, как и многие парижанки ее поколения, видевшие в молодые годы то же, что и она, Рамело считала истинным своим призванием решать судьбы людей и с возрастом не прочь была приносить им пользу хотя бы в малом, если уж не могла вершить великие дела. Рамело, несомненно, питала добрые чувства к четырем сиротам и даже, в общем, к их отцу, но, главное, ей было приятно, что она может проявить тут свои высокие душевные качества, свои добродетели, не находившие себе применения, свой твердый характер и свое превосходство. Сознание благородства взятой на себя роли отчасти и привязывало ее к этому дому.