— Бабушка тоже так делала, — улыбнулась она мне, уловила мои действия. — Можешь не стесняться.

— Отец приучил, — всё же я стеснялся.

Никто из моих одноклассников и друзей в церковь не ходил. Да из школы от силы пять человек и то начальные классы, взрослые наотрез отказывались службы посещать.

Дана вела плечиками, сидела беспокойно. Так хотела кушать, что запустив пельмешку в рот глаза закрыла от удовольствия и на время замерла.

— Ты любила бабушку? — приступил к обеду.

Глаз от неё не отрывал. И решил, что ладно… Полюбуюсь на чудную девичью грудь... Уговорила. Сколько я на неё буду не смотреть? Так же красиво всё оформлено, как сладкое в корзиночке.

— Мамину маму больше, чем папину маму. Хотя они обе верующие были. Мамина мама меня пожалела, а папина нет. Она всё рассказала мне почти перед самой своей смертью. Два года назад. Мне пятнадцать было, папа из тюрьмы вышел.

— Что рассказала? — жевал я, стараясь не спугнуть её желание поболтать о личном.

Если честно, Дана с трудом душу открывала, были вещи, которые она сторонилась и, если что-то говорила, то морщилась, как от боли. Так она делала, вспоминая Кристину. Дана за подругу сильно переживала. Та осталась в интернате и была сверхдоверчивой, доверчивее даже самой Даны. Сложно представить, что там за чудо.

— Ты только не говори никому, это между нами, — она нахмурилась и посмотрела в окно.

— Между нами, — кивнул я, сосредоточившись.

— Папа был плохим мужем, мама была плохой женой. Они сильно поссорились. Но папа с ней не развёлся, а она хотела уйти и сделала аборт в домашних условиях, — сказала это Дана очень просто. Хотя аборт был сделан над ней.

— Да. Я натуральная жертва аборта, — она посмотрела на меня.

В глаза смотрела, словно выискивала во мне что-то, пристально так, проникновенно, сканировала. От этого взгляда ещё при первом нашем знакомстве дрожь по телу. И не у меня одного. Она на всех так смотрела. Лицо её детское, но при этом глаза невероятные, словно женщине принадлежали взрослой, а то и старице древней. Вот за это её и недолюбливали, за какую-то неестественность и мистическую необычность.

— Выкидыша не было, — продолжила она, хлебнула вишнёвый компот, что выбрала. — Но меня она искалечила. Папина мама, считала, что это он виноват. И она права. Иначе как объяснить, что он с мамой остался. Инга родила, кормила меня грудью. Потом поняла, что я слишком больная. Папе заявила, что у неё нет специального образования и она не может сидеть с таким ребёнком. А ведь, — Дана опустила ресницы и мне пришлось её ручку выливать, чтобы хоть как то поддержать.

— Не надо, Мышонок, не рассказывай, — у меня сердце кровью облилось. Я не знал что делать, как ей помочь!

— Мама была нужна, — в глазах ясных появились слёзы. — Она мне была жизненно необходима. И я не понимала, что я натворила. Стеснялась своих болезней, пыталась ей угодить, на коленях просила не отдавать меня в интернат. Но если ты человеку не нужен, то насильно любить себя не заставишь. Совсем недавно она стала проявлять ко мне интерес, больше дружеский. По магазинам, за покупками, по салонам, — она тяжело вздохнула и оставив ручку с мышонком в моих пальцах, продолжила кушать. — Но слишком поздно. У меня нет мамы. Папа есть, а эта женщина, который ты очень понравился... Она чужая!

Богдана опустила голову и поджала губы, продолжила жевать.

Мне следовало понять сразу, что я очень понравился этой Инге. Поэтому она так на Дану при людях взъелась. Обидела Мышонка! Как защищаться в этом мире, если он полон вот таких вот... Мамаш.

— Если она тебе никто, то и нечего на неё внимание обращать, — получилось слишком строго.

Вздымалась её грудь печально. Я ослаб, аппетит пропал. Нужно было менять тему. Я достаточно узнал о своей девочке, мне позарез хватило.

— Если бы у тебя был шанс стать кем-то другим в новой жизни, ты бы кем стала? — натянул улыбку на всё лицо.

Мгновенная смена настроения, она уже восхищённо уставилась на меня и тоже улыбнулась. С ней будет легко! Никаких обид на недели, полное примирение после любого неудачного разговора.

— Я, — она нахмурилась, подумала. — Я бы хотела быть эритроцитом.

Она ещё не договорила, а я теперь искренне рассмеялся, закрыл глаза ладонью. Эта девочка меня умиляла, я не мог успокоиться, потому что приток счастья был беспрерывным.

— Ну, и пусть я бы жила сто двадцать дней, за то как!

— Как?! — ржал я.

— В борьбе постоянной, нас была бы куча народа, мы бы вылавливали вражеских лазутчиков, гонялись бы за вирусами.

— То есть ты у меня скрытая воительница?

— Возможно, — румяный Мышонок лопала пельмешки, — А кем бы ты стал?

— А я стал бы ветром, — развалился на стуле и смотрел на неё, любуясь. — И жил бы я, пока жива планета, нигде бы не останавливался, и всё видел…

Замолчал, потому что она уставилась на меня испуганно.