– Да что ж это деется, Сергей Сергеич! – воскликнула Ильинична, доярка ещё со времен товарища Сталина. – Да за это расстреливать надо!

– Мгм? – удивился Бурьянов. – Вы мне это, значить, прекратите, Завалыгина! Скажите лучше, кого вы подозреваете?

Ильинична смутилась. В исчезновении колхозного имущества она подозревала самого Бурьянова, но сказать об этом стеснялась, не чувствовала поддержки товарищей.

– Вы мне это прекратите, – повторил Бурьянов, удовлетворенный молчанием Ильиничны. – Повторяю вопрос, есть ли у кого-либо предположения по факту исчезновения ведер эмалированных…

– Сергеич, да погоди ты со своим списком!

Зычный голос из угла зала заставил всех оглянуться.

Колхозного кузнеца Валентина Зуверова побаивались – слыл он добрейшим человеком, будучи тверезым, но разгонял бревном полколхоза – баб в поле, мужиков – в лес, – будучи выпимши. Грань между двумя состояниями визуально не определялась, а значит, риск получить пудовым кузнецовым кулаком в рыло был всегда.

– Мужики! Бабоньки! Сергеич! Вы меня давно знаете, я человек добрый! – почему-то плаксиво начал речь Зуверов.

– Ой, добрый! – взвыли бабы. Мужики тактично пожали плечами – а чего ж нет, но на всякий случай прикидывали, в какое окно сигать, если вдруг что.

– Человек я добрый… – продолжил Зуверов. – Но спать не могу ужо который день, все мучаюсь! А мучаюсь я, товарищи, по вине ирода этого!

Зуверов злобно ткнул пальцем в деревенского художника Сашку Детишкина.

Колхозники ахнули – художник считался безобидным. Сам Детишкин побледнел.

– Нарисовал ирод этот в кузнице моей на стене бабу бесстыжую! – заголосил речитативом кузнец. – Я-то всего-то просил его облик товарища Ленина изобразить, чтобы всегда, работая, ощущать теплый взгляд нашего дорогого Владимира Ильича! Оставил я его, значить, малевать в кузнице, а сам на обед. Вечером возвращаюсь – а там баба! Бесстыжая! Грудь наружу, а ниже… А н-ни… ж-же… – Зуверов стал заикаться, он повторял слово «ниже», постепенно затихая, а взгляд его застыл. По подбородку скатилась слюна. Зуверов замертво рухнул.

– Мужики, у Вальки-то в кузнице баба голая на стене! – завопил плюгавый тракторист Васька.

Раздался грохот сдвигаемых стульев – все встали. Мужики, обтекая тело кузнеца, ломанулись на выход – смотреть бабу. За ними, матерясь и кляня нерадивых мужиков, побежали смотреть «срам» колхозницы.

В зале остался только коммунист Бурьянов и художник Детишкин.

– Слых, Сашко! – сказал Бурьянов.

– Да, дядя Сережа?

– А мне можешь бабу такую нарисовать, а? В коровнике?

– Сколько заплатите, товарищ Бурьянов? – неожиданно жестко спросил Детишкин.

– Слых, ты эта… Помалкивай. Заплачу, не переживай. Ведро тебе дам. И гуся.

Тут, в общем, ситуация стандартная: он любит её, она любит другого, а тот, другой, никого не любит, но не против необязательного секса с ней. Естественно, все работают в одной компании. Тот, который первый, его Виталиком зовут. Знаешь, классическая такая фигня. Звали бы его окружающие Виталием или на буржуйский манер Витом, всё в этой истории могло сложиться по-другому. Но чтобы тебя называли полным именем, нужно что-то для этого сделать. А так: ведёшь себя как Виталик, так и будешь Виталиком. Как видишь, всё просто.

Того второго, которого любит она, ты не поверишь, зовут Максом. Альфа-самец, открытая улыбка, строен и высок, прост в общении, в общем, не дурак. Коллегами уважаем, начальством обласкан, девчонками любим, да и гнильцы за ним не наблюдалось никогда. А ты чего ожидал? Ну, да, обычно в таких историях в таких вот «гарных хлопцах» обязательно находится какая-то подлость, трусоватость или ещё что на потеху публике. А то, что не любит он нашу красавицу, – так сердцу не прикажешь. И то, что трахаются они, так, извини, брат! Девочка красивая, не замужем, сама просится. Кто бы отказал? Ты бы отказал? Ну-ну.

Имя той красавицы – Анастасия, а для друзей – просто Настя. Внешность её я описывать не буду, представь сам: молодая красивая девушка, только после института, на деньги не падка, с текстами Рю Мураками знакома, но так, без фанатизма – очки не надобны.

Я же говорю: стандартная ситуация. Настя живёт от свидания к свиданию. Макс от щедрот выделяет вечер или два в неделю. Виталик за всем этим наблюдает и бешено ревнует.

Сто пудов, будь это фильм, ползала уже бы сочувствовали Виталику и болели за него, а Макса считали бы подонком.