Турки заколебались – желание атаковать у них пропало, тем более они прекрасно видели огромную толпу мужиков, вооруженную всяким дрекольем – штурм мог привести к самой настоящей бойне, итог которой был крайне непредсказуемым. Потому янычары стали медленно отступать, осыпаемые пулями. Добравшись до оставленных на коноводов лошадей, османы практически вышли из баталии, предоставив татарам возможность одолеть яростно сражавшегося противника.

Юрий практически не командовал – к своему удивлению, он обнаружил, что казаки спокойно руководят вчерашними невольниками, ставшими ныне «стрельцами» и «канонирами». Так что Галицкий внимательно смотрел на баталию и оценивал перспективы дальнейшего противостояния. А они для крымчаков выходили скверные.

Да, их было примерно две тысячи всадников против вдвое меньшего числа казаков, но те опять засели за возами. Колчаны у степняков значительно опустели, а сотня перебитых стрелами мужиков и баб ничего не стоила – они не войны ни разу. Осаждать импровизированную крепость бесполезно – переть на ружья, и как оказалось еще и пушки, мало желающих – татары шли за добычей, а не за смертью.

Взломать оборону можно только пушками, но их доставка от Ор-Капу займет много часов, а близится вечер, за которым наступит и ночь. И тогда весь численный перевес будет низведен – уже запорожцы получат преимущество в ночном бою. А решительность казаков не сломить – они показали готовность сражаться до последнего, перебив три тысячи «новообращенных» магометан…

– Изрядно удивил ты меня, сотник, – без всякой иронии произнес кошевой атаман Иван Сирко, смотря с седла на едущего в повозке Юрия. И негромко добавил:

– Выходит полезными бывают знания, почерпнутые из книг?! Может быть, ты не все мне рассказал?!

Юрий сразу уловил явственную иронию в голосе пожилого атамана. Не найдя, что сказать в ответ, а врать не хотелось, знал, что ложь сразу же определят, Галицкий только молча поклонился…

– Ты ешь, ешь, не смотри на меня. Свинина всяких похвал достойна, каравай сегодня испекли, еще горячий – только из печи. А взвар теплый – осень давно на дворе.

Кошевой атаман усмехнулся, и задумался, поглаживая ладонью свои впечатляющие вислые усы. Оселедец сдвинулся на левую сторону, будто отгоняя беса, что должен сидеть там за плечом и всячески искушать православного на недобрые дела.

Юрий посмотрел на большой кусок окорока, взял в руки острый нож и отрезал себе порядочный кусок. Отломил большой ломоть пышного пшеничного хлеба. Затем привычно ухватил в левую руку массивную серебряную вилку, взял в десницу ножик, и начал быстро нарезать пахнувшую чесноком свинину, накалывая кусочки на вилку и отправляя их в рот. Соскучился Галицкий по привычным столовым приборам – есть руками уже не хотел, не в походе ведь, да и в рабстве намаялся.

Ел неторопливо и также размышлял над своей судьбой, что в очередной раз перевернулась в одночасье. И не понять совсем – к добру или злу это, ибо уповать на капризы Фортуны нельзя.

«Поход закончился и сижу сейчас в Сечи на птичьих правах, абсолютно не зная, что делать дальше. И непонятно, за кого меня Сирко держит на своем хуторе – толи за почетного гостя, или за знатного пленника, которому разрешили заниматься, чем угодно по душе, но держат строгий пригляд. Да, непонятно все это, одно пока ясно – атаман на меня какие-то планы строит, вот только мне о том ничего не говорит».

Размышляя, Юрий ел окорок, ловко управляясь ножом и вилкой, ломал пышный хлеб на кусочки, прихлебывал взвар из глиняной кружки, искоса бросая взгляд на задумавшегося атамана. Мысленно радовался, что не только освободился из плена, но и получил покровительство самого Ивана Сирко. Теперь можно было строить планы на будущее, вот только ничего путного в голову пока не приходило.

– Скажи-ка, сотник, отчего в Москве тринадцать лет назад бунт вышел, что царя Алексея так сильно напугал?

– Так война с ляхами казну опустошила, вот и решили медными деньгами ущерб восполнить, – усмехнулся Галицкий – за время своего пребывания в этом мире Юрий узнал о нем много интересного. И если раньше он не проявлял интереса к истории, то сейчас как губка впитывает воду, стремился получить хоть какую-то информацию. Потому внимательно слушал знающих людей и порой не стеснялся их расспрашивать. И не просто запоминая, но даже записывая за ними имена и пытаясь хоть как то восстановить точную дату того или иного события.

– Жалование выдавать начали медью, а подати в казну собирать серебром. И делалось это по предложению боярина Федора Ртищева, а в «подметных листах», что разошлись по всей Москве, обвиняли в корысти еще боярина Илью Милославского, царского тестя. А так как отчеканенные медные деньги были не обеспечены…

– А разве деньги нужно чем-то обеспечивать?

Иван Сирко выгнул бровь в показном удивлении, и Юрий поспешил с разъяснениями:

– Так из пуда меди можно начеканить столько копеек, сколько этот самый пуд меди и стоит. Не больше – иначе великий соблазн станет для фальшивомонетчиков. Как не крути, но только потом за один серебряный рубль давали почти тридцать медных, но вначале для них сумасшедший доход пошел. А тут само государство дурить народ попыталось, с первых дней, когда доверие было, маржа ведь лихая поперла.

– Маржа?

Вот тут Сирко искренне удивился, и внимательно посмотрел на Галицкого. Юрий развел руками:

– Это прибыль, батько. Разница между себестоимостью товара и его ценой. В себестоимость входят все расходы на изготовление товара – материал, труд работника, пошлины, которыми этот товар облагают, подати. А цена позволяет получить маржу…

– Знаю, просто ты слово незнакомое сказал, княже…

Рука с вилкой застыла в воздухе – Юрий не донес кусочек мяса до рта, замерев в несказанном удивлении. Но справился с нахлынувшим волнением, кое-как прожевал кусок.