Только густой лес заслонил его от неминуемой смерти… Но лицо монгола не могли заслонить даже время и то тяжкое, что выпало в жизни на долю Салимгирея.

В шатре Кулагу он узнал Тайбулы, и голос крови требовал теперь отмщения.

Где бы Салимгирей ни был, в каких сражениях ни участвовал, всегда глаза его искали врага. И вот теперь, кажется, цель близка.

Прогнав не к месту нахлынувшие воспоминания, Салимгирей только сейчас заметил, что у Кундуз больше нет ее прекрасных кос.

– Ты зачем отрезала волосы?

– Это не я… Это она… – Из глаз девушки закапали крупные слезы.

– Кто?

– Тогуз-хатун… Она сказала, что девушки с длинными волосами нравятся мужчинам…

Салимгирей выругался.

– Придет время, и я брошу эту потаскушку поперек седла! – гневно сказал он. – Не печалься. Голова цела, а волосы еще вырастут.

Размазывая слезы по лицу, Кундуз попыталась улыбнуться:

– Правда?

– Конечно. На вашем с Коломоном праздничном тое у тебя снова будут чудесные волосы.

– Когда он будет, этот той?

– Будет. И волосы вырастут быстро, и Коломон скоро закончит церковь…

– Пусть бог услышит ваши слова…

– Прощай, Кундуз…

На юге день умирает быстро. Едва солнце коснулось края земли, на мир пала тьма и крупные, как яблоки, звезды замерцали в бездонной глуби неба.

Салимгирей долго лежал в зарослях чия, прислушиваясь, как затихала жизнь в Орде. Один за другим потухали костры у юрт, на которых готовился ужин, стал слышен лай собак, да изредка из степи доносились гортанные крики воинов, стерегущих косяки лошадей. Теплый ветер налетал порывами. Верхушки чия сухо и таинственно шептали.

Салимгирей был терпелив. Черная юрта, где находились пленные кипчаки, стояла у самого края Орды, и даже во тьме, подсвеченной мерцающим жидким светом звезд, он хорошо видел ее купол. Истерзанная за день копытами коней, засыпала земля. Когда сделалось совсем тихо, Салимгирей начал переползать от куста к кусту. Припадая ухом к земле, он слышал, как ходил вокруг юрты воин, охраняющий пленников.

«Кто он, этот человек? – подумал Салимгирей. – Быть может, единственный сын у матери? Но таков закон войны. Если я не убью его, погибнут пять моих товарищей. Этот воин, повинуясь приказу своего ильхана, считает незнакомых ему людей врагами. Для меня же враг он, и именно потому, что привык не думать, а повиноваться».

Длинной была дорога в ильханство Кулагу. О многом успел передумать Салимгирей, греясь у потаенных костров, разведенных где-нибудь на дне глубокого оврага. Правильно ли он поступил, подняв рабов в Сарай-Берке? Не слишком ли большая плата за спасение Коломона – гибель десяти тысяч рабов?

Салимгирей вдруг понял – дело было совсем не в Коломоне. Случай с ромеем лишь повод. Когда Махмуд Тараби позвал в Бухаре людей за собой, его вела вера в то, что сломленным чужеземными завоевателями людям надо напомнить, что они не рабы, что есть на земле такое понятие, как свобода. Человек, забывший об этом, становится рабом; человек, помнящий об этом, даже в рабстве остается человеком.

Перед глазами Салимгирея вдруг встала та страшная ночь в Сарай-Берке. Он увидел пожилого раба, с которого только что сбили оковы. Тот стоял на гребне глиняного забора – дувала, высоко подняв руки, и морщинистое лицо его, освещенное дрожащим светом факелов, было прекрасным. Человек кричал:

– Люди! Видите, я свободен! Чем сто лет жить в цепях, лучше одну ночь побыть человеком!

Салимгирею часто снилась та ночь. Он видел улицы, заваленные телами убитых, слышал предсмертные крики и звон сабель.

И тогда появлялось счастливое лицо незнакомого ему раба…

Далекий топот коня насторожил Салимгирея. Черная юрта была уже рядом, и он вжался в землю, боясь пошевелиться.

Подъехавший всадник окликнул караульного:

– Эй, ты не заснул здесь?

– Нет.

– Смотри. Не вздумай заснуть. Если что-то случится с пленниками, по земле покатится твоя голова…

– Знаю… – воин тяжело вздохнул.-Что с ними будет? Руки и ноги их связаны…

– Ночь темная… – сказал всадник. – Как только взойдет луна, я пришлю тебе замену.

– Кто они, эти люди? – спросил воин.

– Кипчаки. Они предали своего хана, а наш ильхан одной с ним крови… Потомки великого Чингиз-хана не прощают измены даже тогда, когда ненавидят друг друга.

– Да, вина их страшная. Прощения им не будет…

– Смотрите в оба. В Орде много кипчаков, и кто знает, нет ли среди них родственников пленников. Всякое может быть.

Всадник повернул коня и медленно поехал прочь. Вскоре топот копыт затих.

Салимгирей медленно вытащил нож и, неслышно оторвав свое тело от земли, метнулся к юрте.